Хождение по мукам

– цивилизации частной собственности (часть 14)

Предыдущая (часть 13) закончилась так: «…Мальчик, глядевший восхищённо на Рощина, сказал грубым голосом: – «Дяденька, врут они. Они про тётю Катю ничего не знают. Я всё знаю» – «Ну, что ты знаешь?» – «Тётю Катю Матрёна на станцию увезла…». – «По коням!» – крикнул Чугай…». – Это сказал Рощину ученик Кати Рощиной Иван Гавриков в селе Владимирском, во время погони красного отряда за бандой Алексея Красильникова. После разгрома этой банды Рощин вернулся в село, чтобы узнать о судьбе своей жены:

– «Здесь она жила?» – «Ага». Рощин шагнул в избёнку. В зеленоватом свете у окошка, на столе лежали тетради, сшитые из обоев, и несколько книг. Одна из тетрадей – раскрыта, и около пузырёк с чернилами. Значит, Катя успела только выбежать… Вадим Петрович нашёл Катин школьный дневник. Почти каждая запись кончалась: «Иван Гавриков опять шалил… » – «Кто это Иван Гавриков?» – «Я»… – «Слушай, она тебе ничего не сказала – куда поехала?» – «В Киев»… – «У неё, – может быть, ты знаешь, – где ещё тетрадки?» – «Всё тут… »… – «Ну? Что тебе подарить?» – «Патрон»…

А дальше А.Н.Толстой в третьей книге «Хмурое утро» трилогии «Хождение по мукам» описал следующие события 1919 г. на Южном фронте Красной Армии:

Солнце жгло улицы Царицына… На подступах к нему 10-я армия, поредевшая после Маныча, едва сдерживала натиск свежей Северокавказской армии генерала Врангеля.

Ещё работала телефонная станция, но в городе не было ни воды, ни электричества. Заводы остановились… В рабочих слободах остались лишь малые да старые. Пролетариат, за эти 10 месяцев понесший огромные жертвы на обороне города, не ждал пощады от белых…

Вся жизнь города сосредоточилась на вокзалах да на пристанях. Берег Волги был завален мешками, ящиками, частями машин и станков, – сотни людей всё это тащили на суда. Тысячи людей ждали погрузки… Один за другим к пристаням подчаливали пароходы…

В этой толчее, на берегу стояла телега, на которой лежали Анисья и Даша. Привёз их Кузьма Кузьмич… Анисья уже была в сознании… Даша, захворавшая сыпняком позже Анисьи, была в бреду… Кузьма Кузьмич пропустил уже много пароходов… Буксир подваливал к мосткам, где не было людей. Кузьма первый подъехал к этим мосткам… – «Эй, капитан, товарищ, – закричал он, – я эвакуирую жену и сестру командующего фронтом, давайте мне двоих из команды – перенести женщин». Его слова подействовали. Через борт перелез голый по пояс кочегар. – «Где они?». Кочегар легко вынул Анисью из телеги, взвалил на плечо. – «Подсоби-ка и эту взять»…

– «Я взял с собой почту, сказал Сапожков, влезая в тарантас. – Поздравляю, Иван» – «Грустно это всё, Сергей Сергеевич. По своей воле я бы остался командиром наших качалинцев. Новые люди, новые заботы, – не по мне всё это»…

– «А кто у тебя в бригаде будет начальником штаба?» – «Назначат кого-нибудь… Мне писем нет?» – «Ой, прости, Иван, тебе письмо»… Телегин взял письмо, – оно было от Кузьмы Кузьмича… Он выскочил из тарантаса и пошёл к лесной опушке… Сидевший на козлах старик сказал: – «Как бы на поезд не опоздать… ». Телегин вернулся… – «Да жива ли она?» – «В Костроме, и поправляется»…

Тарантас спускался к речке, – «Как бы нам в яму не угодить», – сказал старик. Но речку проехали благополучно… Отсюда до станции было уже недалече. Старик обернулся:

«Не выйдет у него ничего из этих делов, только зря народ бьют. На деревне у нас так говорят: землю назад всё равно не отдадим, силой с нами не справишься, сегодня не 1906 год, мужик окреп, ничего не боится. С аэроплана бросили листки, – значит, он предлагает выкупать землицу. Вот куда повернул, – уж не надейся, что мы даром отдадим. Ничего, мы подождём: как он прикатился, так и укатится. Ах, Деникин!»

Телегин и Сапожков подъезжали к штабу Южного фронта, в Козлове… – «А ведь подумай, – говорил Сапожков, – за морем секунды переводят на деньги, человека штампуют под чудовищным прессом, чтоб был пригоден для производства, у них валятся из фабрик товары, товары, – 10 млн человек пришлось убить, чтобы на короткое время расторговаться, Цивилизация!.. ». Извозчик подвёз их к штабу фронта.

Дожидаясь приема, они узнали военные новости. Общая картина была такова: вооружённые силы Деникина, после короткой заминки, продолжают наступление на Москву тремя группами. Отрезая от Центральной России хлебные края – Заволжье и Сибирь, – вдоль Волги движется Северокавказская армия генерала Врангеля (от которой в июле 10-й армии удалось оторваться, пожертвовав Камышиным); походный атаман Сидорин с Донской армией жмёт на Воронеж, имея во главе два ударных конных корпуса – Мамонтова и Шкуро; Добровольческая армия Май-Маевского развивает наступление широким фронтом, одновременно очищая Украину от красных войск и партизан и нацеливаясь своим кулаком, – гвардейским корпусом генерала Кутепова, на Орёл – Тулу – Москву. Военные успехи Деникина – налицо, снабжение у него великолепное, добровольческие полки дерутся уверенно, смело.

Но в тылах у него настроение с каждым днём всё более угрожающее: Кубань хочет отделения, самостоятельности, и ему, чтобы навести там великодержавный порядок, пришлось повесить двух виднейших членов кубанской Рады; на Тереке – кровавые раздоры; донское казачество, когда был объявлен поход на Москву, заговорило: «Тихий Дон был наш и будет наш, а Москву Деникин пускай сам себе добывает»; крестьянский вопрос разрешается просто – поркой шомполами, сажают губернаторов, уездных начальников и царских жандармов, и мужики опять, как при германцах в прошлом году, пилят винтовки под обрезы и ждут Красную Армию; Махно открыто объявил вольный анархический строй в Екатеринославщине, собрал 50 тысяч бандитов и грозится отобрать у Деникина Ростов, и Таганрог, и Крым, и Екатеринослав, и Одессу. Появились ещё зелёные – убеждённые дезертиры…

Красная армия, после тяжёлых поражений 13-й и 9-й армий и героического отступления 12-й армии с Днестра и Буга, выровняла фронт. Настроение улучшается, и боеспособность растёт главным образом потому, что идёт массовый прилив коммунистов из Петрограда, Москвы, Иванова и других северных городов. Ждут приказа главкома о контрнаступлении.

Оформив новые назначения, – Телегин – командиром отдельной бригады, Сапожков – командиром качалинского полка, – они выехали обратно, всю дорогу рассуждая о новостях, оба сходились на том, что грандиозный план Деникина повисает в пустоте, и то, что ему удалось на Кубани, повторить в Великороссии не удастся: там он побил Сорокина, а здесь ему придётся схватиться с Лениным, с коренным потомственным пролетариатом, да и мужик здесь жилистый, – здешний мужик Наполеона на вилы поднял…

Телегин с вещевым мешком вылез из теплушки. Керосиновый фонарь едва освещал на перроне несколько военных. – «Здравствуйте, товарищи, – сказал Иван Ильич, подходя к ним. – Поджидаете комбрига? Так это я, Телегин… ». Пожимая им руки, он с удивлением взглянул на одного – седого, строгого, с хорошей выправкой…

Ивану Ильичу была приготовлена комната. Он бросил мешок на пол и, сев на койку, стал стаскивать сапоги. В дверь постучали. – «Да, войдите». Вошёл тот самый седой военный. Телегин, наступив на до половины снятый сапог, уставился на этого двойника.

– «Простите, товарищ, – сказал Телегин. – Если не ошибаюсь, вы мой начальник штаба?» – «Так точно» – «Простите, ваша фамилия?» – «Рощин Вадим Петрович». Телегин раскрыл рот и глотал воздух… – «Ага… Значит… Вадим?» – «Да» – «Очень странно. Ты у нас и мой начальник штаба». Рощин сказал твёрдо и сухо: – «Иван, я решил теперь же поговорить с тобой, чтобы не создавать для тебя завтра неловкости». Иван Ильич натянул сапог и начал одевать гимнастёрку. Вадим Петрович следил за его движениями без нетерпения.

– «Боюсь, Вадим, что мы не поймём друг друга» – «Поймём» – « …Вадим, я помню прошлогоднюю встречу на ростовском вокзале. Ты проявил великодушие… Ты, очевидно, рассчитываешь, что мы поменялись местами, и я, в свою очередь, должен проявить его тоже… Ну, вот, Вадим, что ты здесь делаешь? Расскажи» – «Я для этого и пришёл, Иван» – «Если ты рассчитываешь, что я могу что-то покрыть. Ты умный человек, – условимся: я для тебя ничего не могу сделать… Ты что-то затеял. Ну, понятно что. И слух о твоей смерти, очевидно, входит в этот план. Рассказывай, но предупреждаю – я тебя арестую… ». Телегин безнадёжно – и на него, и на себя – махнул рукой. Вадим Петрович стремительно подошёл, обнял его. – «Иван, хороший ты человек. Рад видеть тебя таким. Сядем. Я не контрразведчик. Успокойся, – я с декабря в Красной Армии»… Сели на койку.

Вадим начал рассказывать о всём том, что привело его на эту сторону, – домой, на родину. – «А где Катя, – жива она, здорова?» – «Я надеюсь, что Катя сейчас в Москве… » – «Но она знает, что ты жив и ты у нас?» – «Нет… ».

Прошло два месяца. Наступление армий генерала Деникина остановить не удалось. Колчак, верховный правитель России, нажимал на Урал. В Прибалтике 7-я Красная армия отступала перед генералом Юденичем, теряя и Псков, и Лугу, и Гатчину, и генерал уже отдал приказ: «Ворваться в Петроград… ».

Советская республика была начисто отрезана от хлеба и топлива. Транспорта едва хватало для перевозки войск и огнеприпасов. Октябрьское небо плакало над голодными городами, где жизнь тлела в ожидании ещё более безнадёжной зимы, над опустевшими цехами, откуда рабочие разбрелись по всем фронтам, над тишиной деревень, где мало осталось мужиков, и снова, как в дедовские времена, зажигалась лучина…

В это ненастное время генерал Мамонтов опять, во второй раз, прорвался через красный фронт и, громя тылы и разрывая все коммуникации, пошёл со своим казачьим корпусом в глубокий рейд.

Над потрёпанной картой сидели Телегин, Рощин и комиссар Чесноков, москвич, рабочий, надорвавший здоровье на царской каторге. Он в десятый раз перечитывал оперативный приказ главкома… Вадим Петрович, которому была ясна вся бесперспективность приказа, ждал, когда комиссар кончит свои размышления над этим штабным сочинением…

Сидели они на хуторе в верстах десяти от фронта. В обоих полках за два месяца не осталось и 300 бойцов, присылаемые пополнения трудно было назвать бойцами…

– «Не понимаю, – сказал Чесноков… Рощин ответил: – «И понимать нечего: академический приказ. Главком позавтракал, закурил папиросу, подошёл к карте. Начальник штаба вытаскивает флажок, изображающий 123-й полк нашей бригады, – по сводкам отдела кадров, в 2700 штыков, – и перекалывает его на 100 вёрст южнее: «Таким образом, заняв деревню Дерьмовку, мы создаём фланговую угрозу противнику». Берёт другой флажок, изображающий 39-й полк нашей бригады, – в 2100 штыков, – и перекалывает его… : «Таким образом, 39-й лобовой атакой и так далее». Главком соглашается…

– «Ну, знаешь, – сказал Чесноков. – Это, брат, не критика, это уже злоба» – «Да, злоба. Почему я должен молчать, если я так думаю. И Телегин так думает, и бойцы наши так говорят». Телегин вздохнул. В душе у комиссара поднималась горечь сомнения…

– «Ну, а что ж такое особенное говорят бойцы? – спросил комиссар. – Скоро выдадим ватники да валенки – другие пойдут разговоры. Дезертиры болтают… » – «Когда мы выдадим ватники да валенки?» – спросил Рощин. – «В главном интендантстве мне обещали. Полторы тыщи гусей колотых… » – «Жареных райских птиц не предлагали?».

Комиссар ничего не ответил. Действительно, кроме обещаний, он ничего не мог предъявить… Что-то происходило непонятное, – всюду вырастала загадочная преграда, в которой всё вязло. Рощин яростно ткнул пальцем в приказ: – «Деревню Митрофановку мы уже занимали. То же самое будет послезавтра, когда мы выполним приказ. Эту позицию нельзя удержать, и мы не должны туда идти. А мы пойдём, вклинимся в белый фронт, не имея никакой связи со своими, уложим сотню бойцов… » – Позволь, в общем-то стратегическом плане для чего-нибудь нам нужна эта деревня» – «Вот об этом и говорят бойцы – что ни смысла, ни цели нет во всех наших операциях за последние 2 месяца. Топчемся на месте, теряем веру в победу. Что происходит?» Телегин сказал: – Мне сообщили бойцы, – откуда они узнают? – Будто бы Мамонтов опять прорвался и идёт по нашим тылам». Вошёл дневальный: – «Товарищ комбриг, вас требуют к телефону». Телегин вышел, и комиссар сказал: – «Поверить тебе, Рощин, так – всю веру потеряешь. Измена, что ли, у нас?». Вернулся Телегин: – «Товарищи, по фронту едет председатель Высшего военного совета. Через час будет у нас.

Эскадрон и комендантская команда стояли на выгоне. Каплями дождя убрались конские гривы и шинели конников… И вот, на бугре стоявший конный махальщик, поскакал к Телегину. Блестящий радиатор дыбом взлетел на бугор, и показалась открытая светло-серая машина… Телегин подъехал, отсалютовал шашкой трём военным, сидевших в машине. Тот, кто сидел рядом с шофёром поднялся и, не глядя на Телегина, принял рапорт. Двое военных на заднем сиденье поднялись и взяли под козырёк. Затем он заговорил, вскидывая лицо так, что плясало на переносице пенсне:

– «Бойцы, именем рабоче-крестьянской власти приказываю вам острее наточить шашки и крепче привинтить штыки. Кто из вас не хочет напоить своего коня в Дону? Только трус. Республика ждёт от вас легендарных подвигов. Вперёд!… ». Говорил он всё напористей, в том же роде. – «Ура» – крикнул он, поднимая кулак, и бойцы разноголосо ответили. Речь смутила их. Чего-чего, а уж такой обиды, что обозвал их трусами, – они не ждали. Кивком головы он подозвал Телегина: – «Я недоволен состоянием ваших бойцов, – это сброд на клячах! Следуйте за мной»… Машина остановилась у избы полевого штаба. На её крыльце стоял телефонист. Он сообщил: из штаба бригады, который находился в 40 верстах в селе Гайвороны, успели передать, что наскочили разъезды белых, не иначе, как мамонтовцев, и тут же связь прервалась. Один из военных начал шептать председателю. Тот кивнул и – Телегину: – «Мои директивы вы получите полевой почтой»…

Даша работала в исполкоме, в отделе мелиорации, вторым помошником начальника «стола проектов». Иногда она раскрашивала пятна на карте Костромской области, где предполагалось осушать болота, добывать торф… Даша получала паёк – четверть фунта хлеба… Анисья, работавшая в исполкоме курьершей, получала за свои боевые заслуги усиленный паёк: кроме хлеба, ещё полторы воблы или селёдки…

Жили они в домике над Волгой. Кузьма Кузьмич, помня наказ Телегина, – кормить Дашу и Анисью, – продолжал, против своей совести, заниматься туманными делами по добыче съестных продуктов и дровишек… – «Бросайте вы все эти глупости, Кузьма Кузьмич, – сказала Даша. – Поступайте на советскую службу. Ничего, проживём и на одном пайке. А то про вас уже начали поговаривать нехорошее… ». Анисья заговорила:

– «Я сижу, читаю. Подходит наш сотрудник из отдела гражданского снабжения. «Очень бы хотел, говорит, с вашим дядей познакомиться. С которым вы живёте. Нужно у него совет получить. Я слышал, – многие к нему ходят и получают облегчение… А вы про младенца говорящего не слыхали?» – «Убирайтесь, – я ему говорю, – к чёрту» – «Не далеко ходить, – он говорит, – мы все давно у чёрта. Ан младенец-то не антихрист ли?» – «Да – глушь». – Кузьма Кузьмич налил себе ещё кипятку. – А всё-таки русский человек пытлив, Ему бы – знание да путь верный. Давно хочу, дорогие мои, предложить вам перебраться в Москву. – «В Москву?» – переспросила Анисья. – «К свету, к идеям, поближе к большим делам. Даю честное слово – баловство своё брошу… » – «В Москву! – сказала Даша. – У нас там есть где приткнуться: у Кати осталась квартира… Но может быть ничего этого уже и нет? Давайте не будем откладывать… В Москве Анисью определим в театральное училище»…

Иван Ильич считал себя человеком уравновешенным. Так надо же было случиться такому, что он, безо всякого раздумья, вдруг вытащил револьвер и приставил его к голове. Но выстрела не произошло. К нему обернулись Рощин и Чесноков и начали ругать, обзывая соплёй, тряпкой… Тут же неподалёку стоял эскадрон и комендантская команда – это было всё что осталось от бригады.

Корпус Мамонтова прошёл по тылам бригады, порвал все связи, уничтожил в Гайворонах склады продовольствия и боеприпасов… Оба стрелковых полка оказались в мешке, – с тыла налетели мамонтовцы, с фронта нажали донские пластуны…

У Телегина оставалась ещё надежда собрать какие-нибудь остатки бригады, – паника миновала, и Мамонтов был уже далеко…

Два красноармейца из 39-го полка, сидевшие по стогом, высказали: – «Зря ездите по полям, никого не соберёте», – сказал один. Второй: – «Продали нас – и весь разговор. Что мы не понимаем боевых приказов? Кончили воевать. Аминь». У этого стога Телегин и сплоховал… – «Подождите на меня кричать, – сказал он Рощину и Чеснокову. – Ну, струсил. Пускай судит меня ревтрибунал» – «Да не в тебе сейчас дело! – закричал Рощин. – Куда ты ведёшь эскадрон? Думай» – «Дай карту». После спора было решено – двигаться на восток, ища встречи с частями 8-й армии… Ночью послали разведчиков поискать село Рождественское. Остановились…

Рощин придвинул лошадь к лошади Телегина. – «Для чего ты устроил этот спектакль с незаряженным револьвером?» – «Вадим, значит не ты вынул патроны?» – «Начинаю думать, что ты хитрее чем кажешься» – «Смалодушничал, причём тут хитрость» – «Не виляй». Говорили они тихо. – «Весь эскадрон видел эту сцену у стога. Знаешь, что они говорят? Что ты комедию ломал – жизнь покупал в ревтрибунале». Тогда Иван Ильич прохрипел: – «Отъезжай! Я тебя зарублю!». И сейчас же Чесноков сказал из темноты: – «Ребята, патроны я вынул»…

Из темноты раздались голоса: – «Стой!» – «Что за люди?» – «Чьи вы» – «Мы свои, а вы чьи? Это разведка наскочила на разведку, и конники, крутясь друг около друга, ругались, уже чувствуя по характеру выражений, что те и другие – свои, красные. – «Какой части?» – «Мы крупная кавалерийская часть» – «Где ваша часть?» – «Заворачивай с нами».

Обе разведки, наконец, угомонились. Оказалось, что Рождественское – неподалёку, за лесом и речкой. На вопрос – какая часть находится в селе – один из чужих разведчиков ответил: – «А вот приедете, узнаете».

В избе за столом сидели Семён Михайлович Будённый и два его начдива и пили чай. Будённый, увидев входящих Телегина, Рощина и Чеснокова, сказал весело: – «Нашего войску прибыло. Здравствуйте. Садитесь, пейте с нами чай».

Они поздоровались с Будённым, лукаво поглядывающим на бродячего комбрига и его штаб, поздоровались с начдивом 4-й, который был небольшого роста, но с такими усами, что их можно было заложить за уши, с начдивом 6-й…

– «А ведь я вас запомнил, товарищ Телегин, баню тогда устроили донским казакам. Эге». – И он оглянул собеседников за столом… – «Значит, на этот раз Мамонтов вас потрепал. А что с вами?» – «Боевая часть, усиленный эскадрон, – сказал Телегин. – « …Я думаю зачем вам искать 8-ю армию, может быть она уже не там, где была… А что начдивы, берём комбрига с его усиленным эскадроном?». Оба начдива согласно кивнули. – «Далеко вам ходить не зачем, – повторил Будённый. – Присоединяйтесь к нам. Мы так вот с начдивами подумали и решили: кони у нас жиреют, бойцы скучают, – пойдём искать Мамонтова. Вот и бегаем, – он от нас, а мы за ним».

Семён Михайлович шутил, а дела были очень серьёзные. Узнав о прорыве Мамонтова через красный фронт, он рискнул головой, ослушался приказа председателя Высшего военного совета – неуклонно продолжать выполнение явно теперь глупого, если не предательского, военного плана, – и по собственному разумению бросился в погоню за Мамонтовым. И Будённый и его начдивы хорошо представляли, какие угрозы ожидают. Но спасение Москвы было им дороже. А спасение они видели только в разгроме этой лучшей конницы белых. А то, что она не выдержит удара 7 тысяч будённовских сабель, в этом они не сомневались, – лихое дело было настичь Мамонтова, который перенял у бандитов обычай сменять подбитых и уставших коней по сёлам и хуторам.

У Мамонтова, в его донских полках, насчитывалось значительно больше сабель. Но он не искал встречи с Будённым, он боялся опытного противника: это была уже не партизанская конница, но самое страшное – регулярная русская кавалерия.

Будённый двигался медленнее, но умнее, – то выбирал короче или удобнее дорогу, то жал Мамонтова в места, где трудней было добыть фураж или свежих коней. День за днём шла эта погоня, игра двух мощных конниц. Мамонтов набрасывался на тыловые части красных и отскакивал в сторону.

И наконец Будённый настиг генерала. Ранним утром Семён Михайлович с эскадроном ворвался в деревню, где ночевал Мамонтов. Но тотчас на другом конце деревни вылетела тройка. В открытой коляске, обернувшись на сиденье, Мамонтов несколько раз выстрелил по скачущему головному усатому всаднику, – он узнал Будённого…

Мамонтов и на этот раз уклонился от боя. Корпус его вышел из соприкосновения.

Погоня продолжалась. Но уже было ясно намерение Мамонтова – проскочить через красный фронт на свою сторону. Этого Будённый опасался больше всего: тогда поход – впустую и придётся отвечать перед главкомом и, ещё хуже, – перед председателем Высшего военного совета.

Плохо было и то, что не удавалось установить связь и узнать о событиях. Наконец, дошли до железной дороги. Будённый со своими начштабом и комиссаром поскакали на вокзал. Новости оказались такими, что Будённый срочно вызвал на вокзал начдивов и старших командиров. Собрались в буфетном зале, где через окна было видно, как в походном строю проходили эскадроны… Из телеграфного отделения вышел Будённый, сказал:

– «Товарищи, большие новости. Начнём с неприятных. Орёл взят Кутеповым. Разведки его уже под Тулой. Этим наступлением он вбил широкий клин в наш фронт. 8-я и 10-я армии отброшены на восток. 9-я и 13-я – на запад. Так вот, это было на прошлой неделе». –

Будённый помолчал, и глаза его весело блеснули.

– «С тех пор многое изменилось. Во-1-х, могу вас порадовать: всё главное командование сменено. И председатель Высшего военного совета больше не хозяйничает на Южном фронте. Орёл взят нами. Прославленные корниловские, марковские и дроздовские полки разбиты между Орлом и Кромами. Чего мы ждали, – началось. Подробности неизвестны, но против Кутепова удачно действует особая ударная группа».

Семён Михайлович опять остановился и взглянул на стоящих вокруг него командиров.

– «Операции нашего корпуса происходили не согласно приказу главкома, а против его приказа. Нам приказано было идти на юг, на Маныч, где 10-я армия едва не сложила все головы, – а мы поднялись на север. Вместо левого берега – оказались на правом берегу Дона. Вместо того, чтобы уходить от донской конницы, – вцепились ей в хвост. Нехорошо, не годится! …Вот мы и шли, а приказы главкома шли за нами, – я их не брал, не читал… Всё-таки хочешь, не хочешь, а приказ догнал меня. Приказ без длинных слов». –

Он развернул ленту и прочёл:

«Комкору Конного Будённому. Последние данные разведки указывают на движение неприятельской конницы из района Воронежа на север. Приказываю комкору Конного Будённому разбить эту конницу противника».

Вот и всё, коротко и ясно. Значит – правильно разумели наши головы. Приказ подписан председателем Реввоенсовета Южного фронта Сталиным.

Продолжение будет. К.И.Курмеев. Пермская организация
Российской коммунистической рабочей партии