Хождение по мукам

– цивилизации частной собственности (часть 13)

Предыдущая (часть 12) закончилась описанием поражения украинских рабочих, попытавшихся, с помощью анархистской армии Махно, установить Советскую власть в Екатеринославе на Днепре. Далее А.Н. Толстой повествует о следующем:

Третий разгром армии Краснова под Царицыном вызвал оживление всего Южного фронта, нависшего тремя армиями – 8-й, 9-й и 13-й – над Доном и Донбассом.

Враждовавшее казачество, казалось, готово было махнуть рукой на вражду, - завернуть в сальные тряпочки винтовки, зарыть в землю, Какой чёрт выдумал, что под большевиками нельзя жить! Земля никуда не делась, и руки при себе, и кони просятся в хомут...

Главком торопил с наступлением. Первоначальный порочный план Главкома несколько менялся: вместо движения по Дону, на юго-восток, красным армиям, в распутицу и бездорожье, приходилось поворачиваться на юго-запад, на Донец.

Но делать это было уже поздно: столбовая дорога революции – пролетарский Донбасс – была закрыта крепко: за 2 месяца топтания на месте дивизия Май-Маевского, ворвавшаяся в Донбасс, сильно пополнилась добровольческими частями с Северного Кавказа, после того, как там, была рассеяна 11-я Красная армия. На правом берегу Донца теперь стояло 50 тысяч отборных белых войск под командой Май-Маевского, Покровского и Шкуро.

Весна началась дружно, вздулся Донец. Так как железнодорожные линии в этих местах шли по меридианам, перегруппировку пришлось производить по бездорожью. Армейские обозы вязли в грязи, отрываясь от своих частей. Переправы через разлившийся Донец были заняты белыми. Наступление вылилось в затяжные бои.

И тогда в тылу неожиданно вспыхнуло организованное деникинцами казачье восстание. Белые аэропланы доставляли туда деньги и оружие.

Только левофланговая 10-я армия, согласно приказу Главкома, продолжала двигаться на юг вдоль железнодорожной магистрали, уничтожая остатки красновских войск.

Но 10-я армия шла навстречу своей гибели...

Эшелон шёл на юг. Бойцы уже ходили в рубахах. Иногда впереди погромыхивало, - это передовые части 10-й армии выбивали из хуторов последние банды станичников. Без большого труда была взята Великокняжеская. Проехав её, эшелон качалинского полка выгрузился на берегу Маныча и стал занимать фронт... Штаб полка расположился в единственном жилом помещении, в землянке, крытой камышом. Противника по близости не обнаруживалось. И трудно было растолковать бойцам, что пришли они сюда не рыбу глушить гранатами, - предстоит тяжёлая борьба: армия брошена в тылы врагу...

Иван Гора однажды вернулся из штаба дивизии, позвал Ивана Ильича... - «Ну,
чего же узнал?» - «Всё то же. Тревога, - все понимают, и ничего нельзя сделать:
приказ Главкома – наступать на Тихорецкую. Что ты скажешь на это?» - «Моё дело – выполнять приказ» - «Значит, ты считаешь правильной директиву главкома?» - «Нет,
не считаю» - «Ага! Нет! Почему же?» - «Мы и здесь почти оторвались от резервов,
от баз снабжения; противник перережет нашу ниточку на Царицын, - тогда... Наступать на Тихорецкую – лезть, значит, как коту головой в голенище... »

Иван Гора не рассказал Телегину про главное, что на партсобрании была прочитана телеграмма председателя Высшего военного совета республики, - ответ на тревожный запрос командарма 10-й, - телеграмма высокомерная и угрожающая, в ней категорично подтверждались отданные директивы.

- «А вот и последние сведения: на правом фланге сосредотачиваются 4 дивизии генерала Покровского, переброшенные с Донбасса, в лоб двигается корпус генерала Кутепова, он уже отрезал нам дорогу на Тихорецкую, - разгадал план главкома. Слева накапливается конница генерала Улагая. А позади на 400 вёрст пустота» - «Это всё и решает, - сказал Иван Ильич. – «Моё мнение; немедленно эвакуировать всех больных, лишнее отправить в тыл и быть налегке. Маныча нам не удержать». Иван Гора с ожесточением плюнул: - «За такие разговоры следовало и меня, и тебя – в ревтрибунал»...

2 мая 1919 года за рекой показались разъезды кутеповцев... 3 мая в грохоте орудийной стрельбы подошли главные силы Кутепова... Налетали бипланы-разведчики. Подошли грузовики с понтонами. В тот же день ударная часть кутеповцев прорвалась через реку в расположение морозовской дивизии, но была истреблена в штыковом бою...

В штабной землянке у Телегина всю ночь шло совещание. Ждали приказа из дивизии о наступлении, - для всех было очевидно, что врагу нельзя давать маневрировать и наносить удары там, где он хочет, по жидкому фронту 10-й армии, растянутой почти на 50 вёрст...

Кутеповскую артиллерию корректировали новенькие бипланы...

Из дивизии прилетел старый тихоходный ньюпор, деревянный с заплатанными крыльями. Зато летал на нём, известный всему Южному фронту и белым лётчикам, Чердаков... Когда увидели его машину, все повеселели, хотя весёлого было мало. Снаряды рвались, прижимая в окопы красноармейцев. Против одной батареи красных грохотало шесть...

Полетав над фронтом, Чердаков приземлился и послал Телегину записку: «Видел 8 новых легковых автомобилей, - Деникин с иностранцами, это факт... ».

Деникин был на фронте... Деникин взял с собой на эту прогулку к генералу Кутепову военных агентов – англичанина и француза, чтобы им стало стыдно за Одессу, Херсон и Николаев, позорно отданные большевикам. Хотя бы регулярная Красная Армия выбила оттуда французов и греков. Мужики, партизаны, на виду у французских миноносцев изрубили шашками в Николаеве греческую бригаду. В панике, что ли, перед русскими мужиками отступили победители в мировой войне – французы, трусливо отдали Херсон, и эвакуировали 2 дивизии из Одессы. Чушь и дичь! – испугались московской коммунии.

Антон Иванович решил продемонстрировать прославленным европейцам, как его армия бьёт коммунистов.

У него ещё затаилась одна обида: на решение Совета десяти в Париже о назначении адмирала Колчака верховным правителем всея России. В 1917 году Колчак сорвал с себя золотую саблю и швырнул её с адмиральского мостика в Чёрное море. В это же время Деникин был посажен в тюрьму. В 1918 году Колчак бежит в Северную Америку... Деникин бежит из тюрьмы, участвует в Ледовом походе Корнилова, принимает тяжёлый крест командования и завоёвывает территорию большую, чем Франция... И правителем России назначается истерик с манией величия и пристрастием к кокаину – Колчак!

Деникин не верил в успех Колчака. В декабре 1919 года колчаковский генерал Пепеляев взял было Пермь, и заграничная пресса завопила: «Занесён железный кулак над большевистской Москвой». Даже Антон Иванович поверил этому и болезненно пережил успех Пепеляева. Но туда послали (как сообщала контрразведка) комиссара Сталина, - того, кто осенью 1919 года два раза разбил Краснова под Царицыном, - он организовал оборону и так дал коленкой Пепеляеву, что тот вылетел из Перми. Этим же должно было кончиться и теперешнее наступление Колчака на Волгу – ведётся оно без солидной подготовки, с невероятной международной шумихой...

- «Тактика у нас несколько иная, чем вы, и мы, и немцы применяли в мировую войну, цепи – более редкие, каждый взвод выполняет самостоятельное задание, - говорил Антон Иванович, стоя в открытом «фиате» и рукой, указывая на чёткое развёртывание, как на параде, стрелковой бригады генерала Теплова... Около машины на калмыцком жеребчике сидел Кутепов – ради парада он надел перчатки и нацепил шпоры; он 5-й день долбил этот проклятый Маныч и понимал, что происходящее сейчас развертывание бригады Теплова – балет, который дорого обойдётся бригаде.

- «Особенность этой войны – её большая маневренность, - объяснял Деникин. – Отсюда всё значение, которое приобретает у нас конница. Здесь у меня решающее преимущество. Терек, Кубань и Дон дадут мне 100 тысяч сабель. У красных конницы нет, и им не из чего её создать, исключая бригады Будённого, наделавшей хлопот эксатаману Краснову».

- «100 тысяч сёдел и уздечек – их надо иметь, - проговорил англичанин, не отрываясь от бинокля. – «Да, в этом всё и дело, - ответил Деникин. Он сдержался, хотя ему хотелось сказать правду этим союзничкам... Сказать, что они – лавочники, что вся их политика близорукая, трусливая, копеечная... Доказано же им, что большевизм опаснее для них, чем 250 германских дивизий. Так давайте же оружие, сколько мне нужно, господа, если боитесь посылать в Россию ваших солдат. Рассчитаемся после в Москве...

За шумом боя не заметили, как подлетел жёлтый самолёт. Деникин, англичанин и француз успели всё же кинуться под автомобиль. Свита, как разбрызганная, кинулась в стороны. Чердаков швырнул 2 лимонки – одну в капот, другую около. Отделались только испугом.

Добровольцы напирали с невиданной злобой. Много их лежало на ровной степи...

Телегин приказал вынести полковое знамя. Решительная минута наступала. Артиллерия белых перенесла огонь на качалинские резервы. Не ложась набегали цепи добровольцев и бросались в Маныч... Но напрасно генерал Теплов крича: «Вперёд!», - рассчитывал, что устрашающий порыв атаки заставит красных в панике дрогнуть и побежать.

Качалинцы ждали этого весь день...   Штыковой удар качалинцев был неудержимый. Тех, кто уже добрался до берега опрокинули... Где же было офицерам, хоть и боевым, да нежным телом господским сынкам, выдержать против деревенских парней, донбассовских шахтёров, портовых грузчиков, лесокатчиков...

Белых ломили, теснили, и они уже стали вылезать на тот берег. Генерал Теплов бросил новые подкрепления. Тогда Иван Гора взял у знаменосца полковое знамя... Выше по реке Телегин ещё до начала атаки расположил резерв. Когда Гора взял знамя Телегин вскочил на лошадь и поскакал к резерву: - «Товарищи, противник бежит». 150 бойцов, таща на руках тяжёлые пулемёты, переправились на ту сторону, вышли во фланг кутеповцам и ударили по ним. Исход боя был решён. Белые под перекрестным огнём побежали.

С правого фланга наперерез им мчались кавалеристы эскадрона с соседнего участка...

Дальнейшее преследование было опасным и Телегин, приказав выровнять фронт и окапываться, поскакал искать Ивана Гору...

Гора лежал ничком, раскинув руки, будто охватывая всю землю, не желая и мёртвый отдать её врагу... Поздно ночью Даша вызвала Ивана Ильича из землянки и сказала: - «Поди ты к ней, уведи ты её»... На кургане у могилы Горы сидела Агриппина...

- «Гапа, давай рассудим. – Иван Ильич присел около неё. – Разве только это осталось от Ивана Степановича? Пойми это, Гапа, ты – его жена, а в тебе ещё – плоть его зреет. Ты нам теперь вдвойне дорога... »...

Бои на Маныче продолжались до середины мая 1919 года. Деникин, раздосадованный бесплодными усилиями прорвать фронт 10-й армии и большими потерями, вызвал Кутепова в Екатеринодар... Антон Иванович говорил в повышенном тоне: - «В конце концов мы воюем или мы устраиваем цирковые представления для господ союзников?... К чему всё это лихачество? Скандал!..Вот, прочтите, порадуйтесь, - Деникин взял листок. – Фронт Красной 9-й армии прорван с ничтожными для нас потерями. Мы вступили в район казачьего восстания. Но операции на Донце могли бы уже вылиться в широкое наступление – не свяжи мы здесь, на Маныче, столько наших сил. Мне стыдно, господа, за нашу стратегию. Весь мир смотрит на нас. Пожалуйте сюда». Он вместе с Кутеповым и Романовским подошёл к столу, где лежали военные карты.

План заключался в том, чтобы генералам Покровскому и Улагаю на флангах 10-й армии прорваться в тылы, разбить конницу большевиков, захватить станцию Великокняжескую и в 4-5 дней закончить окружение красных.

– «Добрармия решает вопросы мировой политики. На Западе – после провала Одессы, Херсона и Николаева – это начинают понимать. Мы должны действовать молниеносно и сокрушающими ударами, - аплодисменты в этой войне превращаются в транспорты с оружием... Если наши успехи в Донбассе не приобретут размаха общего наступления в глубь страны и не закончатся Москвой, - я пущу пулю себе в висок, господа»...

Кутепов был полевой генерал: вопросы высшей стратегии казались ему туманными и утомительными, его дело было рвать горло врагу. – «Сделаем, ваше превосходительство, - сказал он, - прикажете взять Москву этой осенью – возьмём».

Третьи сутки, без воды и хлеба, пробивались качалинцы к железной дороге. Приказ об отступлении был дан 21 мая. 10-я армия отхлынула от Маныча на Царицын, с огромными жертвами разрывая окружение... Из широких степных оврагов не тянуло даже сыростью, а ещё недавно здесь переправлялись по пояс в воде...

В одном из оврагов наткнулись на засаду – на обоз налетели казаки в расчёте на лёгкую поживу. Но они также быстро и отскочили, когда с каждой телеги стали стрелять по ним. Один покатился вместе с конём. Его вытащили из-под убитой лошади. С него сорвали флягу с водой, да ещё 2 нашли в тороках. – «Давай его сюда живого! – закричал комроты Мошкин. Офицер вытянулся перед ним. – «Вы кто – регулярные или партизаны?» - «Иррегулярной вспомогательной части» - «Восстания у нас в тылу поднимаете?» - «По приказу генерала Улагая производим мобилизацию сверхсрочных». Отвечал он чётко, с готовностью. Красноармейцы начали переглядываться, когда офицер рассказал об отступлении с Донца 9-й Красной армии и о том, что в разрыв между 9-й и 8-й армиями врезался конный корпус генерала Секретева и пошёл гулять рейдом по красным тылам.

– «Врёшь, этого не было», - неуверенно сказал Мошкин. – «Это есть, - разрешите: при мне сводка верховного командования»...

Анисья слабой рукой отстраняла товарищей, чтобы подойти ближе к пленному, - ей говорили: «Ну, чего ты, чего не видала... ». Вытянув шею, Анисья глядела на офицера.

– «Я знаю этого человека! – сказала Анисья. – Товарищи, этот человек живыми сжёг моих детей. Меня бил в смерть. В нашем селе 29 человек запорол до смерти».

Красноармейцы глядели то на него, то на Анисью. Мошкин сказал: - «мы разберёмся, - поди ляг на телегу». Но Анисья говорила, будто в забытьи: - «Товарищи, его нельзя оставить живого, лучше вырвите моё сердце. Зовут его Немешаев, он меня помнит. Смотрите узнал меня! – крикнула она. Десятки рук потянулись, вывернули карманы, - и – нашли воинский билет ротмистра Немешаева. Красноармейцы знали историю Анисьи и молча расступились, когда она, взяв у кого-то винтовку, подошла к Немешаеву, сказала:

- «Пойдём». Он хотел сказать что-то Мошкину, который отвернулся, вцепился в обочье телеги. Но его отодрали, пхнули в спину: - «Иди». Тогда он пошёл в степь. Анисья, идя – в 10 шагах - следом, подняла винтовку: - «Обернись ко мне». Немешаев быстро обернулся, готовый к прыжку. Анисья выстрелила ему в лицо и вернулась к товарищам, глядевшим сурово, как совершается справедливая казнь...

В начале января 1920 года, когда Красной армией был взят Киев, через Владимирское прошла её воинская часть, и Алексей Красильников первый кричал на митинге за Советы.

Но вскоре дела обернулись по-другому. В селе появился товарищ Яков. Он реквизировал дом у попа, выселив того с попадьёй в баню. Созвал митинг и поставил вопрос так: «Религия – опиум для народа. Кто против закрытия церкви, тот – против советской власти» - и тут же, никому не дав слова, проголосовал и церковь опечатал.

После этого начал отслаивать батраков и безлошадных, а их было человек 40 на селе – ото всех остальных крестьян. Из этих сорока организовал комитет бедноты.

Собирая их в доме попа, говорил со злобой: - «Русский мужик есть тёмный зверь. Мужику мы не верим ине поверим. Мы щадим его, покуда он наш попутчик, но скоро щадить перестанем. Вы – деревенский пролетариат – должны крепко взять власть, должны помочь нам подломать крылья у мужика».

Яков напугал всё село, даже и членов комитета. Пошёл шёпот по дворам.

Одни говорили: «Зачем он так говорит? Какие же мы звери, - и вдруг нам верить нельзя. Да как это так – огулом всем крылья ломать? Ломай Красильникову, - он бандит. Ломай Кондратенкову, Ничипорову, - известные кровопийцы... Э, нет, тут чего-то не так».

А другие говорили: «Батюшки, вот она какая советская-то власть!»...

В марте, когда только начали вывозить навоз в поле, Яков созвал общее собрание и, опять грозя обвинением в контрреволюции, потребовал переписи всех лошадей, реквизиции лошадиных излишкови немедленного создания в княжеской усадьбе коммунального хозяйства. Сорвал возку навоза и весеннюю пахоту.

Вскоре в село приехал продотряд и Яков представил ему такие списки хлебных излишков, что сами продотрядчики руками развели. Яков с понятыми пошёл по дворам, отмечая мелом на воротах – сколько здесь брать зерна... Стараниями Якова начисто подмели село, вывезли даже семенную пшеницу.

Алексея Красильникова Яков вызвал отдельно в комитет, запер дверь, на которой был портрет председателя Высшего военного совета республики, на стол положил револьвер и с насмешкой оглядывал Алексея. – «Ну, как же мы будем разговаривать? Хлеб есть?» - «Откуда у меня хлеб? Осень – не пахал, не сеял» - «А куда лошадей угнал?» - «По хуторам рассовал, по знакомцам». Алексей сидел, опустив голову. – «Некрасиво будто получается, - сказал он, - ну, налог, понятно, - налог. А это что же: хватай за горло» -

«В Чека придётся отправить» - «Да я не отказываюсь, надо так надо, деньги принесу».

Алексей дома кинулся в подполье и начал выволакивать дорожные сумы, мешки и свёртки с мануфактурой. Николаевские и донские деньги – он рассовал по карманам и за пазуху. Керенки, - дрянь, ничего не стоящую, - дал Матрёне: - «Отнеси в комитет, скажи – других у нас нет. Они не поверят, придут половицы поднимать, так ты не противься, Часы и цепочки брось в колодезь. Мануфактуру положи в тачанку, возьми у деда Афанасия лошадь, отвезёшь ночью на Дементьев хутор, я там буду ждать» - «Алексей, ты куда?» - «Не знаю. Скоро обо мне по-другому услышите». Матрёна с деньгами пошла в комитет.

Алексей накинул крюк на дверь. Глаза у него были весёло-злые. – «Одевайтесь теплее, Екатерина Дмитриевна. Да быстренько, времени у нас в обрез». Катя ответила: - «Я с вами никуда не поеду» - «Другого ответа нет?» - «Я не поеду». Алексей придвинулся. – «Я одну тебя не оставлю, не надейся. Не для этого сладко кормлена, сучка, чтобы тебя другой покрывал. Барынька сахарная... ». Он взял Катю руками, - она упёрлась ему локтём в кадык, - и донёс до кровати. Катя вся собралась, с силой, непонятно откуда взявшейся, вывёртывалась: «Не хочу, зверь». Вскакивала, он опять её ломал. Он стал бить Катю. Она повторяла с ненавистью: «Зверь, зверь». Матрёна закричала из сеней: «Отвори, Алексей». Он отступил и отворил. Матрёна – войдя: «Дурак, уходи скорее. Сюда собираются». Алексей схватил в охапку свёртки мануфактуры, мешки и вышел. На оставленном при хозяйстве коне он уехал задами... Яков с понятыми обыскал дом, не обратив внимания на тачанку. Матрёна ночью привела лошадь и уехала на тачанке на хутор.

Катя сидела в тёмной хате, ожидая рассвета. Нужно было всё обдумать. Как рассветёт – уйти. Куда? Конечно, - в Москву. Но кто там остался из старых знакомых? Она уснула, а когда проснулась, - было светло. Матрёна ещё не вернулась. И она пошла в комитет. Она долго ждала, когда в поповском доме проснутся. Наконец вышел Яков и сказал Кате:

- «А я собрался послать за вами. Пойдёмте». Он повёл её в дом, предложил сесть.

– «Вашего мужа, или как он вам приходится, мы расстреляем» - «Он мне не муж. Я прошу – дайте мне возможность уехать в Москву» - «А я хочу спасти вас от расстрела».

Катя просидела у него до вечера, - рассказала всё про себя, про отношения с Алексеем...

- «По инструкцииНаркомпроса в селе нужно восстановить школу. Не очень – то вы подходите, но – попробуем. О Москве покуда советую забыть».

Так, неожиданно, Катя стала учительницей. Ей отвели маленькую хатёнку около школы. Петлюровцы, занимавшие одно время школу, спалили на цигарки все книжки, даже географическую карту. Катя не знала, с чего и начать, - и пошла за советом к Якову.

Но он уехал, получив какую-то телеграмму с нарочным... С отъездом Якова мужики, приходя к поповскому дому, говорили комитетчикам: - «Натворили вы делов, товарищи, так уж будете отвечать? Ай, ай». Комитетчики и сами понимали, что на селе тихо только снаружи. Прошёл слух про Алексея Красильникова, будто он собрал отряд и перекинулся к атаману Григорьеву. А скоро село заговорило про Григорьева, который пошёл громить советские города. Опять стали ждать перемен.

Катя вымыла в школе полы и окна, расставила покалеченные парты. По вечерам плакала, потому что ей было стыдно обманывать детей. Чему она могла их научить – без книг?

И вот утром, около школы раздались голоса мальчиков и девочек... Дети полюбили её, на уроках внимательно слушали её рассказы из истории. Конечно, задачи по арифметике, таблица умножения были более трудным делом и для Кати. На селе к ней теперь относились лучше, все знали, что Алексей едва не убил её. Женщины приносили кто молочка, кто яичек, кто хлеба. Что принесут, то Катя и ела.

Сидя под яблоней Катя проверяла тетрадки. За низким плетнём хныкал мальчик. – «Тетя Катя, я больше не буду» - «Нет, Иван Гавриков, я на тебя сердита, и я с тобой 2 дня не разговариваю». Иван был невероятный шалун... - «Раз-ей-боженьки, больше не буду».

В хату с улицы кто-то вошёл, и голос Матрёны позвал Катю. Что ей было нужно?...

– «Слыхала? Алексей близко. Катерина, не хочу я этого больше, не ко двору ты нам. Всё равно – убьёт он тебя. Зверем он стал, что крови льёт! Ты во всём виновата. Катерина, уезжай. Подводу тебе дам и денег дам».

Покуда Рощин лежал в харьковском госпитале, времени для размышлений было много. Итак, он оказался по эту сторону огненной границы. Этот мир был непривлекателен внешне: нетопленная палата, скверная еда и будничные разговоры больных об еде, о махорке, о температуре. Ни слова о неведомом будущем, куда устремилась Россия, о событиях, потрясающих её, о нескончаемой кровавой борьбе, участники которой – эти раненые люди – то спали, то играли в самодельные шашки, то кто-нибудь вполголоса заводил песню. Вадима Петровича не чурались, но и не считали его за своего.

Рощин принял без колебаний этот новый мир, потому что это совершалось с его родиной. Теперь надо было всё понять, всё осмыслить.

Однажды главврач принёс московские газеты. Рощин прочёл их совсем иными глазами – не так, как бывало, заранее злобно издеваясь. Русская революция перекидывалась в Венгрию, в Германию, в Италию... Россия, раздавленная войной, раздираемая междоусобицей, заранее поделённая между великими державами, берёт руководство мировой политикой, становится грозной силой.

Он начинал понимать спокойствие товарищей в больничных халатах, - он знали, какое дело сделано, они поработали...

Украина очищалась от петлюровцев. Красной Армией был взят Екатеринослав. Петлюру выбили из Белой Церкви и он с остатками куреней ушёл за границу. Впереди Красной Армии катился вал партизанских восстаний. Они вспыхивали, как пожары, по сёлам и волостям, раздираемым жестокой борьбой малоземельного крестьянства с кулачеством.

И те и другие выставляли отряды, сшибавшиеся в кровавых битвах. Советская власть была по городам да по магистралям железных дорог, а в стороне от них бушевала война.

Рощин получил назначение – в штаб курсантской бригады, где комиссаром был Чугай, в середине марта выписался из госпиталя – прихрамывающий – поехал в Киев, в свою часть.

Отколовшаяся от атамана Григорьева банда Зелёного, громя сельсоветы и охотясь за коммунистами, подскакивала даже к Киеву. После неё находили людей с содранной кожей, комитетчиков он жёг живыми в амбарах, евреев прибивал гвоздями к воротам, взрезывал животы, зашивал туда кошек.

План ликвидации этой банды был разработан с участием Рощина в штабе наркомвоена Украины, Сил было не много. Наркомвоен с Рощиным выехал из Киева на пароходе, чтобы на месте руководить операцией...

Пароход огибал мыс, и открывалось большое село... На берегу стояло много телег, у берега – много лодок, к ним теснились люди, прыгая в лодки, и на одной уже гребли. Хлестнули выстрелы с берега и лодок и – с парохода загрохотали пулемёты. С лодок посыпались люди, толпа на берегу заметалась, кидаясь по тачанкам... Берег опустел.

Чугай весело сказал: - «Зелёный! Прорвался таки! Вот, Вадим Петрович, тебе и план окружения! Что же, нарком, десант надо высаживать».

Банда Зелёного металась в окружении и была наконец прижата к железнодорожной колее под огонь бронепоезда и уничтожена на заросшем орешником поле, которое заранее было перекопано, куда кинулись на прорыв её тачанки... Один отряд банды всё же прорвался стороной. В погоню за ним наркомвен послал кавалерийский полк в 300 сабель с Чугаем и Рощиным... Выяснилось, что бандиты держат путь на Владимирское. Об этом рассказали крестьяне в деревне, где за сутки до того бандиты реквизировали коней, пограбили.

- «Да уж кончили бы вы их, товарищи, поскорее», - говорили крестьяне у колодца, где Чугай, Рощин и кавалеристы поили коней. – «Атамана ихнего мы знаем: Алёшка Красильников, спору нет, правильный был мужик, но такой, сатана, стал, бешеный».

Во Владимирском ещё дымились сожжённые хаты, ещё прятались по чужим дворам дети и женщины, когда полк двумя лавами с двух концов ворвался в село. Но Красильникова там не было. Бандиты после расправы с комитетчиками, зарубив 18 человек, включая деда Афанасия, ушли перед появлением красных. Крестьяне, сбежались чуть ли не всем селом, окружили бойцов, под которыми шатались лошади. – «Догоните его, убейте Алёшку, у него патронов нет... Мы знаем, куда они, сволочи, пошли» - «А что, граждане-товарищи, - спросил Чугай, - дадите нам свежих коней?» - «Дадим. Для этого – дадим» - «Сколько?» - «Да полсотни наберём... Ей-богу, ведь он нам жить не даст».

Покуда переседлывали, Рощин подошёл к женщинам. – «Красильникова я в германскую войну знавал, - сказал он. – Кажется был он не женат. Как он теперь? Семейный?».

Женщины с охотой заговорили: - «Женатый» - «Да какой он женатый! Не жена она ему» - «Ну, жил просто с ней»... - «Слушай, бил он её, товарищ командир, да не удалось ему её убить. С марта она у нас учительницей»... - «Увёз он её, в тачанке под сеном».

Мальчик, глядевший восхищённо на Рощина, сказал грубым голосом: - «Дяденька, врут они. Они про тётю Катю ничего не знают. Я всё знаю» - «Ну, что ты знаешь?» - «Тётю Катю Матрёна на станцию увезла... ». – «По коням!» - крикнул Чугай...

Продолжение будет. К.И.Курмеев. Пермская организация

Российской коммунистической рабочей партии