Хождение по мукам

– цивилизации частной собственности (часть 15)

«…Будённый развернул ленту и прочёл: «Комкору Конного Будённому. Последние данные разведки указывают на движение неприятельской конницы из района Воронежа на север. Приказываю комкору Конного Будённому разбить эту конницу противника».
Вот и всё, коротко и ясно. Значит – правильно разумели наши головы. Приказ подписан председателем Реввоенсовета Южного фронта Сталиным». – Этим событием, которое произошло в октябре 1919г заканчивается предыдущая часть 14

Далее:

Катя вернулась в Москву… Катя, в середине июля 1919 года шла с Киевского вокзала. В обмелевшей Москве-реке плескались дети… Катя поразилась тишине: на когда-то многолюдном Арбате – ни трамваев, ни извозчиков. Катя дошла до Староконюшенного переулка, свернула по нему и увидела свой дом… Два крайних окна в первом этаже были закрыты изнутри газетными листами, остальные так грязны, что ясно: там никто не живёт. Катя постучала. Дверь открыл маленький блондин, в очках, со всклоченной головой:

– «Что вам нужно?» – «Простите, здесь ещё живёт Марья Кондратьевна?» – «Она умерла» – «Что же я буду делать теперь? – растерянно проговорила Катя. – Моя квартира занята?» – «Да, занята» – «Я прямо с вокзала, – куда же теперь деваться? 2 года не была в Москве, вернулась домой и вот» – «Вы что – ненормальная? Вы что же – не знаете, что в Москве умирают с голоду? Вы, кто же такая?» – «Я – учительница». Она достала удостоверение Наркомпроса. – Я работала в Киеве, в школе для маленьких. Нарком потребовал, чтобы я не оставалась при белых. И дал ещё вот это письмо к наркому Луначарскому» – «Комната старухи никем не занята – въезжайте. Меня зовут Маслов»… В этот же вечер Маслов показал Кате свои рукописи – это было исследование о утопистах-социалистах. Он говорил Кате: – «Вам кажется странным в такое время заниматься этим? Я ещё нагружён в райкоме, в Москве почти не осталось партийцев…».

Несмотря на болезненное состояние Маслов на другой день пошёл с Катей в Наркомпрос, помог ей оформиться и получить продовольственные карточки… Катя получила там не только назначение в начальную школу на Пресне – её, в порядке общественной нагрузки, мобилизовали на вечерние курсы по ликвидации безграмотности…

1 августа Катя открыла школу. Маленькие дети пришли и тихо расселись за партами. У многих лица были прозрачные и стариковские от худобы…Она вспоминала – каким любопытством начинали блестеть глазёнки у детей в школе в селе Владимирском, когда она рассказывала. Рассказывая здесь, на Пресне, она чувствовала, как слова её будто не попадают в детские уши…Все они думали о другом. На перемене большинство уселось в тени забора и так сидели, – никто из них не принёс с собой еды. Все они были сыновьями и дочерями рабочих, у многих из них отцы ушли на фронт. Катя села около мальчика:

- «Петров Митя?» – «Ага» – «Папа твой, где работает?» – «Папаня на войне» – «А мама?» – «Мама – дома, больная» – «Папа пишет с фронта?» – «А чего-писать-то. Радости мало. Он когда уходил, сказал маме: я за твою трудовую грыжу 10 генералов убью» – «Ты когда вырастешь, – кем ты хочешь быть?» – «Не знаю. Мама говорит – эту зиму не переживём».

На Москву надвигались белые армии, а ещё скорее надвигалась осень…В школе нечем было топить печь. Катя ходила в Наркомпрос, но безрезультатно… Поэтому Катя, наконец, решилась и назначила субботник по снесению забора… Сторож напилил дров, и наутро в классе было тепло… На переменах дети рассказывали Кате новости… Так раньше чем из газет, она узнала о прорыве белых под Орлом, откуда стали прибывать раненые.

Две девочки у Микулиных – куда они бегали – Степан Микулин, токарь, вернувшийся прострелянный, кричал жене и матери: – «Измена у нас на фронте! …» …

Дети приходили совсем растерянные от слухов. Было трудно их заставить на уроках сосредоточиться. Девочка Клавдия, не приготовившая сложения и вычитания, громко заплакала. – «Возьми себя в руки, Клавдия» – «Не могу, тё-ё-тя Ка-а-тя» – «Что случилось?»

– «Мама говорит: не учись, Клашка, арифметике» – «Глупости, мама твоя не могла так сказать» – «Нет, она сказала: всё равно говорит – вышла из грязи и уйдёшь в грязь. Офицеры – всех нас конями потопчут»…

В сумерках Катя пошла на ликбез, на квартиру рабочего Чеснокова, но из 10 женщин, в этот вечер ни одна не пришла. Чесночиха сказала Кате: – «Не ходите вы сейчас к нам, погодите, не до того нам». Она показала Кате записку от мужа, с фронта: «Люба, если Тулу возьмут, тогда готовьтесь. Москву отдавать не будем… Может случиться, к тебе зайдёт военный, товарищ Рощин – ты ему верь. Он расскажет обо всём, – хорошо, если его послушают наши товарищи…». – «Ждём этого Рощина, да что-то не едет, – сказала Чесночиха. – Приходите тогда, послушайте, я за вами девчонку пришлю. Рощин – не ваш ли муж?» – «Нет, ответила Катя, – мой муж давно убит».

Придя домой, Катя затопила железную печурку с трубой в форточку, её сделали рабочие и сами установили в Катиной комнате…Когда стукнула кухонная дверь и послышались шаги Маслова, она постучалась к нему. На вопрос Кати: что происходит, почему такая повсюду тревога? – он ответил: – «Вас интересуют партийные новости или что ещё? Фронт? – Наших бьют! А в Москве, как всегда, оптимистическое настроение. Массовая мобилизация коммунистов против Деникина. В Петрограде массовые обыски в буржуазных кварталах. Вынесено решение о закрытии заводов из-за недостатка топлива. Последняя, уже совсем ободряющая новость: объявлена перерегистрация партийных билетов… И вот тут-то мы и победим и Деникина, и Юденича, и Колчака…».

В Наркомпросе, куда она пошла, Катя ходила напрасно из комнаты в комнату, – ей лишь сообщила одна сотрудница: – «Гражданка, мы, должно быть, эвакуируемся в Вологду».

И также внезапно произошла крутая перемена. Утром Катя пошла в школу. На Садовой ей пришлось остановиться. Проходили вооружённые отряды рабочих. То тут, то там суровые голоса затягивали «Интернационал». На кумачовых полотнищах, которые они несли, было написано: «Все на борьбу с белыми бандами Деникина», «Осиновый кол буржуазии» …

В школе дети рассказали Кате: вчера на Пресне, на Механическом заводе, был Ленин.

Неподалёку от Воронежа к Мамонтову присоединился кубанский корпус Шкуро. Теперь у него было 6 кавалерийских дивизий против 2 у Будённого. Он остановился и стал ожидать его. Мамонтов был осторожен. Он выделил часть сил для укрепления обороны Воронежа; оба корпуса перестроил в 3 колонны и выбрал место для боя, где будет окружена и уничтожена красная конница, – огромное поле, упирающееся в железную дорогу, по которой должен крейсировать бронепоезд.

Будённый был смел, но расчётлив. Он получал сведения о всех приготовлениях генерала…

Он остановился между лесом и болотами, не дойдя до поля, предназначенному ему для гибели. Он приказал вволю кормить лошадей и осмотреть подковы, а также пополнить огнеприпасы, выдать бойцам трофейной солонины с бобами, консервированного молока, печенья и табаку. Всё это было добыто из «передвижного арсенала», как назывались богатые обозы белых. Сейчас они день и ночь тянулись из Воронежа к Мамонтову. Особо наказывал Будённый – брать новенькие японские карабины, чтобы заменить насколько возможно ими старые винтовки, а также канцелярские принадлежности.

Прикрываясь лесом и болотом, можно было отоспаться перед серьёзной операцией. Но она представлялась бойцам настолько серьёзной, – схватиться с 6 донскими дивизиями, – что мало у кого наблюдалось спокойствие. Они чистили коней, чинили сёдла, точили шашки…Завидят комиссара и машут, – поди сюда, коммунист. «Расскажи нам, товарищ: «Кончим Мамонтова – неужто не будем брать Воронеж…? Комиссар отвечал, что насчёт Воронежа Семён Михайлович распоряжений не давал…

Телегинский эскадрон, назначенный в сторожевое охранение, стоял у края болота. На юг начиналось поле, где изредка маячили белые разведчики. Было известно, что в той стороне группировалась одна из трёх мамонтовских колонн… В эскадроне тоже вокруг предстоявшей битвы шли разговоры…

В утреннем октябрьском тумане мчались 5 всадников, – на гнедой кобыле – Рощин, на вороном коне – Дундич, серб, командир эскадрона, нашедший вторую родину и полюбивший Россию и её революцию. Он и Рощин были одеты в офицерские шинели с погонами. Позади скакали трое в полушубках с урядническими погонами.

Им была поставлена задача: проникнуть в Воронеж, высмотреть расположение артиллерии, наличие конных и пеших сил и вручить командующему обороной – генералу Шкуро – пакет с письмом Будённого.

Дундич сам вызвался передать Шкуро пакет. Он разыскал Рощина и сказал ему: «Вы очень подходящий человек для небольшого приключения, – вы знаете офицерские обычаи и их обходительность. Вы бы не согласились съездить со мной в Воронеж…».

Рощина кольнуло упоминание об офицерской обходительности. Но и вправду ему пришлось потрудиться, обучая товарищей – как тянуться нижним чинам, козырять и отвечать и какой должен быть вид у офицера-добровольца…

Было условлено: если остановят – отвечать: «Везём в Воронеж секретный пакет от командира резервного полка, прибывшего с юга в район Касторной» …

За время пути не привязалась ни одна разведка. Первая задержка произошла на мосту. По нему похаживали бородатые люди в бескозырках, в нагольных кожанах, какие носят бабы на Украине. На той стороне около окопов курила кучка юнкеров.

Дундич спрыгнул и начал подтягивать подпругу. – «Показывать липовые документы нежелательно. Река вздулась, переезжать вброд, ещё более нежелательно. Придётся – через мост. Шагом и весело, вперёд», – сказал Дундич, как кошка вскакивая в седло.

Бородатые люди на мосту зашумели: «Стой». Дундич ехал на них. Но они подняли крик, размахивая винтовками, пришлось остановиться. Дундич спокойно и с улыбкой нагнулся к бородачам: – «Вы требуете пропуск? У меня его нет. Я подполковник Дундич, со мной – моя охрана. Вы удовлетворены? Благодарю вас». И он засмеявшись, послал коня так, что тот взвился и прыгнул мимо бородачей. Но Дундич осадил его и перевёл на шаг. На том берегу – юнкера побежали к окопам, откуда на всадников навели стволы 2 пулемётов.

Командир предмостного укрепления, – крикнул знакомым Рощину наглым голосом:

- «Эй, там на мосту, спешиться, приготовить документы. По счёту два – открываю огонь». Дундич – Рощину: – «Придётся атаковать». Рука его потянулась к шашке. Рощин остановил его. – «Теплов! – крикнул он офицеру. – Это я – Вадим Рощин». И он неторопливо слез с лошади и, ведя её в поводу, пошёл вперёд…Теплов подозрительно глядел на Рощина, пряча наган в кобуру. – «Не узнал. Здравствуй, ёлки точёные. Чего ты тут делаешь? Набрал себе команду пузатых бородачей, вот идиотина! Тебе же время полком командовать. Опять разжаловали, что ли?» – «Фу ты, ёлки точёные! – проговорил Теплов. – Вадим Рощин. Мы же считали тебя дезертиром» – «Спасибо! Очень вы хорошего мнения обо мне. Я был в Одессе всё время у Гришина-Алмазова. А теперь начальник штаба 51-го резервного. Может быть тебе предъявить документы?»… – «Ты усвоил особую манеру со мной разговаривать, Рощин. Куда вы едете?» – «К генералу Шкуро. Подошли с полком вам на выручку. Говорят, вы Будённого испугались» – «Да, понимаешь, у нас бордель. Всё гражданское население мобилизовали. Попов нарядили, мне прислали».

Рощин вынул портсигар с иностранными папиросами, захваченными в белом обозе. Теплов закурил. – «Ёлки точёные, настоящие заграничные! А нам махру выдают. Дай, пожалуйста, хоть парочку» – «Ну, как живёшь, Васька?» – «Живу сволочно, – денег нет. Всё надоело. Если рассчитываете повеселиться, господа, то краснопузая сволочь всё вычистила – ни кабака, ни заведения с девочками, – отдохнуть негде» …

Дундич – со смехом: – «Жалко, а мы мечтали повеселиться. Деньжонок захватили» – «Да, есть по частным квартирам девочки и шампанское у спекулянтов. Как со святыми носятся с этими спекулянтами – спасители отечества! В Тамбове напились. Ну, – счёт дикий, платить нечем, я в рожу и заехал. Разжаловали. В частях подавленное настроение, Вадим…» – «Штаб-ротмистр, вам необходимо рассеяться, – сказал Дундич. – Едемте в город. Дел у нас только – передать пакет командующему и – на всю ночь» – «Неудобно оставить пост» – «А ты передай команду старшему, – сказал Рощин. – Коменданту скажешь, что у тебя закралось сомнение – не красные ли мы разведчики». Теплов захохотал: – «Это идея! Старший унтер-офицер Гвоздёв!» – раскатисто крикнул Теплов…

По дороге в город Теплов рассказал всё, что было нужно: и какие в Воронеже части, и где расположена артиллерия. – «…Извольте видеть – у Кутепова под Орлом неудача – наши в штаны валят. Никогда прежде этого не было… Да и мужики здесь сволочи. Прав генерал Кутепов, – он говорят, так отрезал Деникину: «Москву можно взять если: дать населению виселицу и земельную реформу». Вешать надо как при Пугачёве, – целыми деревнями…».

Теплова хорошо знали, – несколько патрулей откозыряли. На главной улице свернули к гостинице. Теплов сказал: – «Не люблю глаза мозолить, я здесь подожду. Главный штаб на втором этаже». И казаку, стоявшему в подъезде: – «Пропусти, болван» …

На пакете Будённого стояло: «Генерал-майору Шкуро, лично, секретно». Решили передать пакет через канцелярию. Рощин и Дундич вошли туда, и сейчас же в другие двери вошли двое: один, высокий, на костыле – Рощин узнал Мамонтова. Другой – был генерал Шкуро. Рощин указал Дундичу на Шкуро. Мамонтов в это время обернулся и, увидев незнакомых офицеров, приказал: – «Подойдите, господа». Рощин остался у дверей. Дундич подошёл к Шкуро: – «Имею передать вашему превосходительству пакет». Шкуро спросил: – «От кого пакет?» – «От командира 51-го резервного полка, прибывшего в ваше распоряжение». Шкуро взял пакет. – «Кто командир?». Рощин опустил руку в карман на рукоятку нагана – Дундич сейчас брякнет какую-нибудь несусветную фамилию. А могли бы привезти Будённому ценные сведения. – «Командует 51-м полком граф Шамбертен», – глядя весело, сказал Дундич. – «Постойте, полковник. – Мамонтов повернулся на костыле. – Что-то знакомая фамилия». Лицо его исказилось: неловким движением он разбередил ногу в лубке. – «Ах, чёрт! Можете идти, полковник». Дундич, откозырнув, пошёл к двери. Рощин видел, как Шкуро разрывал пакет. Содержание письма им было известно:

«24 октября 1919 года, в 6 часов утра, я прибуду в Воронеж. Приказываю вам, генералу Шкуро, все контрреволюционные силы построить на площади, где вы вешали коммунистов. Парадом командовать приказываю вам лично»

Рощину казалось, что Дундич идёт слишком медленно. Глупая бравада! …Они вышли в подъезд, где к ним кинулся Теплов. – «Ну, господа, едем»… Дундич вынул портсигар, закурил и резко сказал: – «В первый переулок, налево, галопом – марш!». Когда свернули, Теплов закричал: – «Господа, следующий – направо…». Дундич на скаку прижал к Теплову коня и выдернув из его кобуры револьвер, крикнул ему: – «Шампанское за мной!» …

Позади слышались выстрелы… Близ моста перешли на рысь и шагом подъехали к окопам. Дундич позвал: – «Старший унтер-офицер Гвоздёв! Штаб-ротмистр Теплов просил меня передать, что вернётся через полчаса. 24 утром мы опять будем здесь, вы нас не пугайте пулемётами»… Когда мост остался позади, Дундич сказал Рощину: – «Мне неловко перед вами и товарищами за своё щегольство». Рощин захохотал: – А и верно, Дундич, нужно бы хорошенько вас отдубасить – особенно за ту папиросочку в подъезде».

Хитрость Будённого удалась. Мамонтов и Шкуро, прочтя его письмо, переданное с таким нахальством лично им в руки, пришли в ярость.

План Будённого по организации поражения белой конницы строился на контратаке всеми его силами последовательно против трёх колонн донских и кубанских дивизий, которые стремились окружить его. Они однако до сих пор медлили с наступлением.

Теперь Будённый был уверен, что они бросятся на корпус. В ночь на 19 октября разведка донесла, что началось движение противника. Семён Михайлович, сидевший с начдивами при свече над картой, сказал: – «Ну, в час добрый. По коням!»…

Бойцы, спавшие не раздеваясь в эту ночь, пробуждались от крика: «По коням!», кидались к коновязям. Эскадроны съезжались на поле, строились и ждали, когда забрезжит заря. …Послышались голоса комиссаров: «Товарищи, Семён Михайлович приказал нам разбить противника… Наёмники буржуазии рвутся к Москве, – смерть им!».

Заря так и не осветила поле. Лежал туман. Стремя к стремени – мчалась развернувшаяся на вёрсты лава 8 будённовских полков. Противник был близко – на сближении. Уже слышны его беспорядочные выстрелы. Уже бойцы вытягивали шеи, силясь увидеть его. И вот по лаве прокатился крик, – громче, злее. Передние увидели его. Из тумана стали вырастать тени заворачивающих всадников. Не выдержало сердце у донских казаков. Они такой же лавой мчались навстречу. Да, видно, чёрт занёс так далеко от родных станиц – рубиться с этими красными дьяволами. Услышали, как дрожит поле, поняли – какая страшная сила сшибёт вот-вот коней и людей и повалятся горы окровавленных тел.

Было бы за что! И понадеялись казаки на резвых донских скакунов, – стали осаживать, поворачивать… Не спасли донские скакуны. Те, кто повернул, сталкивались с теми, кто ещё стремился вперёд. Свои сшибали своих. Наскакивающие будённовцы их рубили, и топтали, и гнали… Теперь уже все казачьи полки повернули наутёк. Но глубоко с фланга им путь преградили пулемётные тачанки и огнём отбросили их в сторону. А там, в эти смешавшиеся в беспорядке кучки казаков, врезались будённовские эскадроны.

До белого света шло преследование двух мамонтовских дивизий…

В обед будённовцы на поле толпились у походных, из чистой меди, кухонь, отбитых у врага…Повсюду играли гармони…Но вот заиграли рожки. Снова – в бой, на трудную работу. И снова начали строиться и двинулись полки. И в их гуще – 8 красных знамён.

Страшный разгром 1-й колонны заставил белых приостановить окружение Будённого, – первоначальный план был сорван, и Будённый сейчас же использовал замешательство противника. В ту же ночь на рассвете будённовцы атаковали 2-ю колонну мамонтовцев, она также не выдержала удара и отступила к полотну железной дороги. А туда шёл из Воронежа бронепоезд. Время от времени впереди его на полотне появлялся машущий флажком связист. Стало известно о тяжёлом состоянии 2-й колонны, которую будённовцы гнали к полотну. Бронепоезд развил скорость. Не умолкая, ревел его гудок, давая знать своим о близкой помощи. Показалась неясная в тумане тень, – она неслась навстречу бронепоезду. Он дал задний ход. По тени ударили пушки. Но было поздно. Паровоз, пущенный без людей, с динамитом, налетел на бронепоезд…2-я колонна мамонтовцев бежала на Воронеж. Туда же – без боя – начала отступать и 3-я колонна.

Но её заставили принять бой – на 4-е сутки – и наголову разбили её…

Растрёпанные, потерявшие в иных полках до половины состава, все дивизии Мамонтова ушли за реку. Туда же, – утром 24 октября, – подошли главные силы будённовцев. Мост, охранявшийся поповской командой и юнкерами Теплова, был брошен не взорванным. Но со стороны города стреляло несколько батарей, в мост ударил снаряд и он рухнул… Тогда каждому конному будённовцу был дан артиллерийский снаряд. «Вперёд!» – закричали комиссары и командиры и впереди эскадронов кинулись в ледяную воду, кипящую от рвущихся снарядов…Поскакали в реку артиллерийские запряжки, волоча пушки по дну. Переправившиеся будённовцы, злые и мокрые, горячо атаковали Воронеж. Но и здесь дивизии Мамонтова и Шкуро не приняли боя и ушли за Дон, в сторону Касторной.

Разгром лучшей конницы белых и занятие Воронежа стал одной из начальных операций в военном плане, созданном новым руководством Южного фронта. Листки этого плана, подписанные Сталиным, были получены всеми командармами, комкорами, начдивами, комбригами и командирами полков. В нём предусматривались – осуществимые на деле – операции всех частей Южного фронта, начиная от района Орла и Кром, откуда, под ударами особой группы, руководимой Орджоникидзе, отступала деникинская гвардия с генералом Кутеповым, поклявшимся первым ворваться в Москву, – от операций в районе Воронежа и Касторной, где корпусу Будённого была поставлена задача – рассечь белый фронт на стыке Донской и Добровольческой армий, и кончая занятием Ростова-на-Дону, путь на который лежал через пролетарский Донбасс.

Неожиданно для всех, – кто в гостиницах сидел уже в ожидании, уверенный, что к Новому году в Москву французы привезут шампанское, устриц и даже пармские фиалки, и для тех, кто в Париже дожидался конституционной России…; и наконец неожиданно для самого Деникина, который начал было верить в своё избрание свыше, – большевики, дышавшие, казалось, на ладан, что-то такое сделали непонятное: в разгар сыпного тифа, острейшего голода и хозяйственной разрухи организовали мощное контрнаступление, – и пошла трещать вся мировая политика удушения и расчленения красной России…

Загадкой казались им источники воодушевления трудового народа. Идеи справедливого общественного порядка, – казалось бы, навсегда погребённые под грудами тел мировой войны, – перекинулись в нищую, разорённую Россию… И эти идеи приобрели у трудового народа России упругость и силу стального клинка. Мужики и рабочие бьют и гонят белую первоклассную армию Деникина, остановили у самого Петрограда и погнали ударную армию Юденича, разгромили и рассеяли многочисленную армию Колчака и самого правителя всея России расстреляли, бьют и теснят японцев на Дальнем Востоке…

Кате казалось, что желудок у неё теперь, наверное, не больше кошелька для мелочи. Туда помещалась как раз осьмушка хлеба, кусочек варёной воблы и несколько ложек супа…

Но зато каждый день теперь в «Известиях» печатались победные военные сводки. Красные армии через разрыв фронта под Касторной вливались на Донбасс, и в тылу белых полыхали восстания. Уже виделся конец войне и её бедствиям.

Часов около восьми вечера Катя сидела дома, не зажигая коптилки. Топившаяся пчёлка давала достаточно света. Катя подкладывала лучинки, они ярко загорались, потому что были из той самой солнечной энергии, про которую Катя рассказала детям в школе…

По коридору затопали шаги, – опять пришли к Маслову, в последнее время к нему по вечерам приходили какие-то люди. Когда бы не кончалось совещание, Маслов, проводив гостей, стучался к Кате. Он всегда настойчиво вертел дверную ручку, и Катю трясло от негодования…- «Екатерина Дмитриевна, хочу посидеть около вашей печурки… Пустите по-товарищески». Катя в конце концов отворяла…

Катя с тоской прислушивалась к голосам в комнате Маслова. Уж сегодня он непременно явится. В дверь поскреблись, прошептал голосок: – «Тетя Катя». – Это была Клавдия. –«Чесночиха за вами прислала, у неё сидит Рощин с фронта». …

Кате не хотелось выходить на холод и идти на Пресню, но ещё более нежелательным был неизбежный ночной разговор с Масловым. Тихо, чтобы не услышал Маслов, они вышли на улицу… У Чесночихи было много народу, – жёны рабочих, ушедших на фронт, и старики. Приезжий рассказывал о военных делах. Его спрашивали, перебивая друг друга, о том – скоро ли полегчает с хлебом, можно ли рассчитывать к рождеству на подвоз топлива, выдают ли бойцам валенки и полушубки. Называли фамилии мужей и братьев, – живы ли они? – как будто этот военный мог знать по именам всех рабочих, дравшихся на всех фронтах. Катя не смогла протискаться в комнату и осталась стоять в дверях…

– «Все вопросы, товарищи? – сказал военный, и Кате его голос показался знакомым. Звук голоса, очень похожий на тот родной голос, навсегда замолкший. Должно быть, у Кати так резко изменилось лицо, что одна женщина сказала: – «Гражданки, пропустите учительницу». Катю пропустили и она увидела военного. Катя, растерянно улыбаясь, бледнея – стала опускаться на пол. – «Катя!» – крикнул Рощин, расталкивая людей…

Они шли домой…На Староконюшенном Катя сказала: – «Вот наш дом. Я живу в той же комнате». Дверь была заперта. – «Стучи как можно громче»… Маслов отворил…

Они вошли в комнату, где ещё не остыло тепло…Она увидела на его голове повязку:

– «Ты ранен?» – «Царапина. Но из-за неё получил 2-недельный отпуск в Москву. Я знал, что ты здесь…» …Прижавшись к нему, она слушала его слова, неясные и отрывистые, будто он чертил иероглифы своих переживаний. Но Катя всё понимала…

– «Катя, задача непомерная. И мы будем её осуществлять. Помнишь, какой бессмыслицей казался нам круговорот истории, гибель цивилизаций, превращённые в жалкую пародию идеи… Вся наша прошлая жизнь – преступление и ложь! …Человек сейчас потребовал права людям стать людьми. Это – не мечта, это – идея, которая осуществима, она на конце наших штыков…Всё закономерно. Цель найдена. Её знает каждый красноармеец.

Катя, теперь ты понимаешь меня...». …

Следующая часть – завершающая. К.И.Курмеев. Пермская организация
Российской коммунистической рабочей партии