Заметки на полях издания «Сталин. Труды»

Вернёмся к успехам и неудачам советской дипломатии в 1941 году.

Период с 22 июня по конец сентября стал временем взаимного обозначения позиций новых партнёров. Неверно считать, что сторон в этом диалоге было две. Несмотря на значительную общность Вашингтона и Лондона, отношения Москвы с ними строились по-особому. Да и их собственные интересы и позиции совпадали не всегда. Ярче разница проявилась позже, но и летом 1941 года было ясно, что:

1) в отличие от Великобритании, США не воевали и не собирались воевать в обозримом будущем,

2) экономический потенциал США многократно превосходил возможности воюющей Великобритании,

3) советско-американские отношения в 30-х годах, в отличие от англо-советских, не подверглись жестоким испытаниям, что отразилось на таком фундаментальном факторе, как доверие.

Не потому, что позиция США была ближе к советской, а потому, что, одобряя и Мюнхен, и умиротворение Гитлера, американцы были далеко и только реагировали на активную британскую политику в Европе.

Но было и кое-что, объединявшее участников нарождавшейся коалиции. Несмотря на разные политические системы и несходство первых лиц, выступавших с решающим голосом от имени своих стран, все трое активно и самостоятельно занимались вопросами внешней политики. В результате во внешнеполитических подходах и методах их реализации отчётливо проявлялись личностные черты лидеров. Мы не раз в этом убедимся на примерах.

Получение достоверной и актуальной информации становилось первостепенной задачей. Естественным источником такой информации были послы. Лучше всего в этом отношении дело обстояло у Сталина.

Главные события, от которых объективно зависел исход всей войны, происходили в СССР. И решающие дипломатические шаги совершались сторонами в Москве. Каждая из них стремилась определить параметры новой ситуации и сделать среднесрочный прогноз, необходимый для дальнейшего планирования. При этом возможности и намерения оппонентов (не говоря уже о противниках) не были величинами вполне известными. Это создавало пространство для поиска и маневра, запуска «пробных шаров» и изучения реакции партнёров. Получение достоверной и актуальной информации становилось первостепенной задачей. Естественным источником такой информации были послы. И, как ни странно, лучше всего в этом отношении дело обстояло у Сталина.

Без малого десять лет чрезвычайным и полномочным послом в Великобритании был Иван Михайлович Майский, эрудированный, энергичный и упорный дипломат, сумевший завязать прочные неформальные связи в британском истеблишменте. Свой среди чужих в чопорной столице Альбиона, Майский, «коммунист во фраке», сочетал защиту советских интересов с гибкостью личных контактов. Благодаря этому в Москве была известна не только официальная позиция Лондона, но и неафишируемый политический расклад, реакция влиятельных деятелей британской политики на советские инициативы. Ясное дело, это пытались использовать не только для неформальных сигналов Сталину, но и для дезинформации и провокаций. Но на то и дипломатия, чтобы суметь вовремя отличать одно от другого.

Интересы СССР в США с 1939 года представлял Константин Александрович Уманский. В отличие от Майского, встретившего революцию в тридцать три, Уманский родился в 1902 году (когда его старший коллега уже вступал в партию) и как профессионал сформировался при советской власти. Учился в Московском университете и Институте Красной Профессуры. Знаток нескольких иностранных языков, журналист, многолетний сотрудник РОСТА, в конце 20-х он возглавлял отделения ТАСС в Женеве и Париже, а в 1931 году стал начальником Отдела печати и информации НКИД. В посольстве США на разных должностях Уманский работал с 1936 года. Как и Майский, поддерживал тесные контакты с американскими дипломатами и журналистами. Однако в обстановке непрекращающихся антисоветских выпадов в прессе и в речах официальных лиц Уманский реагировал неизменно жёстко и оперативно, что заставляло государственный департамент не раз выступать с разъяснениями и извинениями.

Известно мнение Гарри Гопкинса, соратника и друга Рузвельта, о специфике работы с официальными американскими учреждениями: «Если вы хотите добиться чего-либо в каком-либо министерстве, сосредоточьте свои усилия на секретаре. Если вы ему понравитесь, он непосредственно проведёт вас к тому, кто нужен для ваших целей. Если же вы ему не понравитесь, он спихнёт вас кому-нибудь другому, который даст вам записку ещё кому-нибудь и так далее до бесконечности, пока вы не устанете и не запутаетесь настолько, что забудете, о чём вы хотели хлопотать здесь и чего были намерены добиваться…»

Судя по всему, Уманский, выполняя свои обязанности, считал излишним «нравиться» тем или иным столоначальникам и избрал для достижения успеха иную тактику. В сентябре 1941 года в разговоре со Сталиным Аверелл Гарриман жаловался на советского посла: «Он слишком много говорит. Он по одному и тому же делу обращается ко множеству лиц, и в результате никто не знает, кто ответствен за исполнение. Было бы лучше, если бы он говорил с одним лицом, ответственным в каждом отдельном случае».

Разумеется, в Вашингтоне не слишком нравилась такая настойчивость советского посла, игнорирование им «правил игры». Вкупе с тем, что Уманский не упускал случая рассказать о преимуществах советской системы, объединяя вокруг себя журналистов и общественных деятелей, симпатизирующих СССР.

С послами союзников в Москве ситуация была иной.

Представитель Великобритании Стаффорд Криппс прослыл дома крайне левым деятелем. Перед войной за свои взгляды (выступал за создание антифашистского народного фронта в Великобритании) он был даже изгнан из лейбористской партии. В 1940 году Черчилль посчитал его кандидатуру подходящей для отправки в Москву в качестве торгового спецпредставителя. Прибытие такого лица неизбежно создало бы напряжение в Берлине, с которым СССР после августа 1939 года наладил торгово-экономические связи. В Москве были сыты по горло британскими провокациями и отказали англичанам в такой миссии. Тогда Криппс был направлен в ранге посла. Его левые взгляды были слишком очевидным сигналом. В контексте своего сильно пошатнувшегося к июлю 1940 года положения в Лондоне явно ожидали со стороны Советского Союза действий, которые облегчили бы военное положение страны и в идеале позволили бы перенаправить удар Германии на Восток. Новый посол стал вольным или, скорее, невольным заложником этой комбинации, что заранее поставило его в Москве в крайне невыгодное положение.

Зато после нападения Германии на СССР качества Криппса, благодаря которым он подходил Черчиллю в 1940 году, стали доставлять премьер-министру неудобства: Как убеждённый антифашист, посол проникся необходимостью реальной помощи сражающемуся Советскому Союзу. А поскольку о реальной помощи речь в Лондоне не шла, Криппс не мог быть для Черчилля полноценным единомышленником и доверенным лицом в Москве. Забегая вперёд, заметим, что политика Черчилля в отношении СССР была столь неоднозначна, что помимо Криппса встретила непонимание и противодействие со стороны многих других высокопоставленных британских деятелей, не исключая министра иностранных дел.

Ещё хуже дело обстояло с американским представителем. Лоуренс Штейнгардт, как и Криппс, прибыл в Москву в 1940 году. Как и Криппс, по образованию был юристом. На этом сходство между ними заканчивалось.

В своём исследовании, посвящённом американским послам в Москве, Д. Данн приводит такие следующие слова, сказанные Рузвельтом Штейнгардту в июне 1940 года: «Вы выполнили задание на все сто процентов». Едва ли подобное могло произойти спустя год. Между тем, ни один американский посол не потратил столько энергии на отравление отношений со страной пребывания. С его подачи посольство США в Москве потребовало освободить своих сотрудников от пограничных формальностей. В Москве не согласились на подобное изъятие из общих правил. Тогда Штейнгардт внес в госдепартамент предложение не удовлетворять заявку на проход советского судна через Панамский канал (и она была удовлетворена). В порядке «взаимности». Отсылки к «взаимности» фигурировали при каждой второй санкции. На протесты в связи с конфискацией готового к отправке оборудования, заказанного и оплаченного советской стороной, или отзывом из СССР, в нарушение контрактов американских специалистов, следовало издевательское «можете поступить так же» (См.: В.М. Фалин. Антигитлеровская коалиция: конфликт интересов. М., 2000. С.195).

Быть может американский посол был просто последовательным и принципиальным защитником интересов США, считавшим, что Москву надо чаще и жёстче ставить на место? Если и так, это не должно было мешать ему составить адекватное представление об СССР и его возможностях, в том числе военных. Иначе, зачем же его посылали?

Прибывший в сентябре в Москву на союзническую конференцию Гарриман получил от Штейнгардта крайне пессимистичный прогноз относительно способности СССР противостоять немцам. А ведь для Гарримана, которому вслед за Гопкинсом предстояло оценить перспективы полноценной военно-технической помощи Москве, именно эти сведения имели первостепенное значение. Дальше — больше. Желая узнать, насколько Штейнгардт удовлетворяет требованиям ключевого связующего звена между Москвой и Вашингтоном в качественно новых условиях сотрудничества, Гарриман услышал от Сталина вещи почти невероятные: посол был охарактеризован словами «распространяющий пораженческие слухи», «неуважительно отзывающийся о русском правительстве» и «не верящий в победу». И речь не шла о преувеличениях. Уже на первой после гитлеровской агрессии встрече с Молотовым 29 июня 1941 года Штейнгардт поднял вопрос об эвакуации посольства из Москвы. Заместитель наркома иностранных дел С.А. Лозовский так сообщал Сталину и Молотову о впечатлениях от общения с американским послом: «Он, видимо, здорово трусит и потому чрезвычайно озабочен, как бы не опоздали его эвакуировать».

Почему же Сталин не побоялся столь нелицеприятно и недипломатично характеризовать американского посла в то время как для СССР имели большое значение уважительные и доверительные отношения с США? Видимо, именно поэтому и не побоялся, поскольку по своим качествам Штейнгардт совершенно не годился для такой миссии. Сталин убедился в этом тем более, встретившись с Гопкинсом, человеком совершенно иного типа, при этом значительно более близким к Рузвельту. Так что речь идёт не о капризе или мстительности, а о создании необходимых условий для эффективной работы. Тем более, что в отличие от Черчилля, о котором Сталину было нужно знать, что и когда он собирается делать (сам британский премьер для него не был загадкой), американского президента ещё предстояло узнать и понять.

Сталин, не имевший претензий к Уманскому, услышав 30 сентября 1941 года от Гарримана приведённые выше нарекания и высказав в ответ оценку Штейнгардта, в подтверждение конструктивных намерений идёт вскоре на замену советского представителя в США, направляя туда хорошо знакомого и потенциально более удобного для западников М.М. Литвинова.

Рузвельт понял этот шаг и принял его: Штейнгардт также был отозван из Москвы. Это было тем легче сделать, так как на протяжении многих лет в осуществлении внешней политики президент демонстрировал удивительное небрежение традиционными госдеповскими каналами. Когда у него возникала необходимость донести свою принципиальную позицию или он чувствовал, что какие-то интересы оппонента ему не до конца ясны, в путь отправлялся очередной специальный представитель. Только за время войны в Москве их побывало четыре. При этом опыт, знания и мнение официальных послов иногда не только не использовались, но и прямо игнорировались, и дипломатов могли вообще не привлечь к переговорам. Так весной 1943 года случилось с послом Стэндли, это заставило его не на шутку оскорбиться.

Таким образом, Советский Союз для его новых союзников летом 1941 года был в значительной степени terra incognita. Причиной этого стали и индивидуальные черты дипломатов, и, в определяющей степени, ситуация. На западных границах СССР развернулось беспрецедентное сражение, в котором немцы не щадили сил и средств ради успешного блицкрига. В условиях, когда недели и даже дни могли кардинально повлиять на будущее, было трудно строить планы на месяцы и годы вперёд. Особый интерес в этих беседах вызывают принципиальные, долгосрочные установки, обозначаемые новыми союзниками друг перед другом. Но формат кратких заметок и обширные отступления вынуждают нас обратиться к этому в следующий раз…

Продолжим рассказ о советской дипломатии начального периода Великой Отечественной войны. И, прежде всего, извинимся перед читателями за длинное предисловие, растянувшееся на две заметки. Но так уж получается, что прямая сталинская речь без необходимого предварительного экскурса в историю вопроса легко допускает произвольные интерпретации. К несчастью, это зачастую случается с разными историческими деятелями, а со Сталиным — постоянно. Мы не хотим давать волю фантазии и уподобляться исследователям, сочиняющим за Сталина и для Сталина планы и мотивы, подгоняя затем подходящие фразы под разные выдумки. Для этой деятельности имеется широкое и благодатное поприще и не иссякающее множество адептов.

Рассмотрим узловые темы советско-британских отношений лета — начала осени 1941 года.

До 22 июня 1941 года Советский Союз не имел никаких гарантий того, что Великобритания (особенно после перелёта Гесса) и США станут в той или иной форме нашими союзниками в борьбе с гитлеровской Германией и её сателлитами. В свете горького предвоенного опыта можно было ожидать чего угодно. Не далее как в феврале 1940 года англичане всерьёз готовились бомбить бакинские промыслы и высаживать в Скандинавии экспедиционный корпус для борьбы с Красной Армией в Финляндии. Только скорая капитуляция Маннергейма помешала этим планам.

После заявлений Черчилля 22 июня и Рузвельта 24 июня о поддержке Советского Союза в борьбе с фашистской агрессией естественным было стремление Москвы придать им формальный, обязывающий, лучше всего — договорной характер. Дело было не только в опасениях и недоверии (самый общий подписанный документ лучше самых проникновенных деклараций), в конце концов, именно этого СССР всеми силами безуспешно добивался с начала 30-х годов. Такие соглашения, будь они подписаны, означали бы не только упрочение позиций Советского Союза в войне, но и окончательную ликвидацию политической изоляции нашей страны, длившуюся в той или иной форме с 1917 года.

Вопрос подписания такого документа и стал главной темой упомянутого нами выше общения Сталина с британским послом С. Криппсом 8 и 10 июля. Быстро поняв, что посол уполномочен обсуждать фактически бессодержательный документ, Сталин, не прячась за условностями, настаивает на максимальном повышении его статуса и предельной конкретизации содержания, особо подчёркивая необходимость включения положения о взаимной военной помощи.

Инициатива и упорство советской стороны принесли свои плоды, и 12 июля вместо предлагавшейся англичанами декларации было подписано советско-британское «Соглашение о совместных действиях в войне против Германии», в которое вошли почти все сталинские предложения.

Вторым, не менее важным моментом в сталинской позиции по отношению к предлагаемой СССР помощи было стремление добиться того, чтобы помощь была реальной и оперативной. Англичане рассматривали её пока исключительно в форме продажи Советскому Союзу стратегических материалов, оружия и военной техники (не считая американских поставок по ленд-лизу, который не распространялся пока на СССР, из британской доли). Такие сделки были заключены (уже 8 июля Криппс говорит о погрузке нескольких пароходов для СССР; 26 июля Черчилль писал о намерении отправить также истребители и сырьё, в частности каучук и олово). Но обе стороны понимали, что такая помощь сможет дать эффект только в относительно отдалённом будущем. А пограничное сражение разворачивалось сейчас, и Сталин требовал: вызвались помогать — помогайте. Уже 18 июля в послании Черчиллю он пишет: «Мне кажется, далее, что военное положение Советского Союза, равно как и Великобритании, было бы значительно улучшено, если бы был создан фронт против Гитлера на Западе (Северная Франция) и на Севере (Арктика). Фронт на севере Франции не только мог бы оттянуть силы Гитлера с Востока, но и сделал бы невозможным вторжение Гитлера в Англию. Создание такого фронта было бы популярным как в армии Великобритании, так и среди всего населения Южной Англии. Я представляю трудность создания такого фронта, но мне кажется, что, несмотря на трудности, его следовало бы создать не только ради нашего общего дела, но и ради интересов самой Англии. Легче всего создать такой фронт именно теперь, когда силы Гитлера отвлечены на Восток и когда Гитлер еще не успел закрепить за собой занятые на Востоке позиции».

Так впервые прозвучала идея открытия в Европе второго фронта. Начиная с этого момента и вплоть до июня 1944 года она оставалась ключевой взаимоотношений союзников. Раз её озвучив, Сталин возвращается к ней из послания в послание. Так, 3 сентября, характеризуя ухудшение обстановки на фронте, он пишет: «Я думаю, что существует лишь один путь выхода из такого положения: создать уже в этом году второй фронт где-либо на Балканах или во Франции, могущий оттянуть с восточного фронта 30–40 немецких дивизий, и одновременно обеспечить Советскому Союзу 30 тысяч тонн алюминия к началу октября с. г. и ежемесячную минимальную помощь в количестве 400 самолетов и 500 танков (малых или средних)».

Насколько реалистична такая постановка Сталиным вопроса в июле 1941 года? Не идёт ли тут речь, как кажется некоторым, о панических метаниях обманутого Гитлером тирана, панически ищущего и реальных, и эфемерных средств избежать катастрофы? К таким выводам прийти не трудно, достаточно вооружиться исходными посылами о Сталине таком-сяком разэтаком и сузить вопрос, отбросив контекст и предысторию.

В 1940 году Гитлер отказался от операции «Морской Лев» из-за недостаточных сил германских ВМФ и ВВС. Теперь, когда на разгром СССР Германия бросила 152 дивизии из 208, то есть ¾ наличных сил, значительно ослабла и сухопутная составляющая потенциальных сил вторжения. Большая часть оставшихся войск размещалась во внутренних областях Германии и оккупированных стран, и с учётом протяжённости северо-восточного и северного побережья Европы, общие шансы на успешный десант значительно выросли. В историографии закрепилось утверждение, что имеющихся на тот момент британских войск было недостаточно для того, чтобы открытие второго фронта заметно повлияло на положение Красной Армии. Поэтому де в Лондоне и сочли более разумным сосредоточиться на поставках техники и вооружения в СССР. Британские войска действовали в Египте, Сирии, Ливане. В ноябре подготовили и начали наступление в Северной Африке. Ближневосточные и средиземноморские приоритеты империи не скрывались и не подвергались ревизии.

А как же союзник, чьё положение под Москвой в это же самое время максимально усложнилось?

Немцы под Москвой были не только проблемой Сталина, как представляют некоторые исследователи, и как удобно было считать в Лондоне (русские «должны спасать себя сами, так же как мы спасали себя во время битвы за Англию», говорилось в инструкции Комитета начальников штабов, направленной главе военной мисси в Москве Макфарлейну). После нападения на СССР, когда фактически вся мобильная мощь вермахта завязла на Восточном фронте, а) окончательно ликвидировалась угроза вторжения в Англию, б) Германия лишилась возможности переброски на другие ТВД резервов, дерущихся на Востоке, в) и, самое главное, подписав соглашение о союзе СССР и Великобритания признавали все линии соприкосновения с германскими войсками, где бы они ни находились, единым союзническим фронтом. Это — логичная и единственно возможная трактовка буквы и духа соглашения 12 июля. Если нет, то зачем его вообще было заключать?

Сознавали в Москве, сколь непростой задачей было открытие второго фронта? Безусловно, Сталин прямо об этом говорит: «Я представляю трудность создания такого фронта». Серьёзной проблемой был недостаток разведданных о противнике, подготовленных войск, десантных средств, морского и воздушного прикрытия и много чего ещё. Однако об этих проблемах, в смысле их предстоящего решения Черчилль говорил в Москве только в августе 1942 года, то есть спустя 13 месяцев после первого сталинского письма о втором фронте. Что мешало в 1941 году начать хотя бы аналитическую работу, приступить к планированию мероприятий? Одна лишь угроза подобной перспективы, стань о ней известно немцам, могла бы косвенно повлиять на их стратегические расчёты (как влияла на наши расчёты потенциальная угроза вступления в войну Японии). Между тем, директиву о создании объединенного командования в Западной Европе для противодействия высадкам союзников во Франции или странах Бенилюкса Гитлер издал только в марте 1942 года, — до того в Берлине такой необходимости не ощущали. А созданием и вооружением бетонных укреплений на побережье озаботились только в ноябре 1943 года, фактически после решений Тегеранской конференции.

«Мы у союзников войска просили, предлагали, чтоб они свои войска дали на наш Западный фронт, но они не дали, они говорили: вы возьмите свои войска с Кавказа, а мы обеспечим охрану нефтяных промыслов. Мурманск тоже хотели охранять. А Рузвельт — на Дальнем Востоке. С разных сторон. Занять определенные районы Советского Союза. Вместо того чтобы воевать»

Хорошо, продолжал Сталин, не можете высаживаться во Франции, милости просим к нам. «Если создание второго фронта на Западе в данный момент, по мнению английского правительства, представляется невозможным, — писал он Черчиллю 13 сентября, — то, может быть, можно было бы найти другое средство активной военной помощи Советскому Союзу против общего врага? Мне кажется, что Англия могла бы без риска высадить 25–30 дивизий в Архангельск или перевести их через Иран в южные районы СССР для военного сотрудничества с советскими войсками на территории СССР по примеру того, как это имело место в прошлую войну во Франции. Это была бы большая помощь. Мне кажется, что такая помощь была бы серьезным ударом по гитлеровской агрессии».

О реакции на это предложение позже вспоминал В.М. Молотов: «Мы у союзников войска просили, предлагали, чтоб они свои войска дали на наш Западный фронт, но они не дали, они говорили: вы возьмите свои войска с Кавказа, а мы обеспечим охрану нефтяных промыслов. Мурманск тоже хотели охранять. А Рузвельт — на Дальнем Востоке. С разных сторон. Занять определенные районы Советского Союза. Вместо того чтобы воевать. Оттуда было бы непросто их потом выгнать…»

Если бы подготовка к высадке во Франции или переброска британских войск в СССР начались в 1941 году, и в Москве, на чьи плечи легла главная тяжесть войны, почувствовали желание и готовность британского союзника полноценно участвовать в общей борьбе, не появилось бы 30 августа 1941 года в сталинском письме И.М. Майскому таких горьких слов: «По сути дела Англопра своей пассивно-выжидательной политикой помогает гитлеровцам. Гитлеровцы хотят бить своих противников поодиночке, — сегодня русских, завтра англичан. Англия своей пассивностью помогает гитлеровцам».

Что представления Сталина о союзническом поведении не были эгоистичным капризом и основывались на реальности, следует мнения британских деятелей той поры.

8 июля министр иностранных дел Великобритании Э. Иден писал Черчиллю: «В современной войне трудно с уверенностью смотреть вперёд, но вполне возможно, что спустя месяц русские ещё будут сражаться, хотя и находясь в очень тяжёлом положении. Боюсь, что если мы к тому времени будем неспособны провести какую-нибудь наземную операцию для ослабления давления на Россию, воздействие этой ситуации на наши международные позиции будет плохим. В мире считают, что у нас есть хорошо подготовленная армия и господство на море. Считается также, что германский Генштаб вынужден перебрасывать в Россию большую часть своих бронетанковых частей, зенитных орудий и сливки своих ВВС. Если через и месяц (т.е. — в августе 1941 года. — Авт.) мы будем неспособны действовать, то никакие наши объяснения не убедят мировое мнение в том, что мы не упустили свой шанс».

А вот что писал Черчиллю 4 сентября 1941 года в своём сопроводительном письме к сталинской телеграмме С. Криппс: «Характеризуя положение, создавшееся в результате нашей неспособности сделать что-либо для отвлечения германских войск с восточного фронта, — писал Криппс, — документ показывает, что если мы сейчас, в этот момент, не сделаем сверхчеловеческого усилия, всякая ценность русского фронта будет для нас потеряна если не навсегда, то по меньшей мере на длительный период. К сожалению, мы, очевидно, расцениваем русско-германскую войну как фактор, за который мы не несем ответственности. Мы относимся к ней как к войне, в которой мы хотели бы как-нибудь помочь русским без особого риска для наших позиций (выделение наше. — Авт.)».

Британская повестка в отношениях с Москвой не исчерпывалась описанными выше, неудобными для Лондона темами. Англичане взялись наладить отношения с Советским Союзом польского правительства в изгнании (находившегося на Острове с июня 1940 года и подписавшего с Великобританией 5 августа 1940 года военный договор).

Собственно, первые шаги в этом направлении были не за Москвой: 18 декабря 1939 года группа лиц, пребывавших во французском Анжу и считающих себя правительством Польской республики, объявила СССР войну. Этот, как и ряд других шагов польских политиков предвоенной поры, комментировать трудно (одно можно утверждать определённо: они никогда не были вполне самостоятельными). Реально повоевать с нами отдельные польские граждане пытались на стороне финнов. Параллельно эмигрантское правительство наладило организацию и снабжение подпольных структур на территориях, отторгнутых от советских Украины и Белоруссии в 1920 году и возвращённых осенью 1939-го. Чего-то особо нового польской разведке и подпольщикам выдумывать не пришлось: ещё с 20-х годов на территории СССР активно действовали агенты созданной в Польше с целью дезинтеграции Советского Союза диверсионно-разведывательной организации «Прометей» (Википедия, естественно, делает упор на её «научно-исследовательском» характере, но у советской контрразведки сложилось иное, хорошо документированное мнение). Большая часть «прометеевских» структур ушла, естественно, под немцев. Кроме того, насоздавали ещё десяток разных «армий», «организаций» и «служб», средства на которые шли из-за рубежа. НКВД таких «борцов» отлавливал и репрессировал, разумеется, незаконно. А с началом Великой Отечественной войны «борцы за независимость» в своей благородной борьбе с большевиками фактически действовали заодно с гитлеровцами.

23 июня глава польского правительства в изгнании генерал Сикорский выступил по радио и, в частности, выразил надежду на восстановление Польши в границах августа 1939 года и освобождения всех пленных польских граждан (между прочим, задержанные в СССР граждане таковыми не являлись: в сентябре 1939 года мы с Польшей не воевали, а задержанные шпионы и диверсанты проходили по иным статьям). Как и предыдущие, этот шаг очевидно был согласован с британскими кураторами.

Понять изменившуюся риторику Сикорского можно было только как надежду на изгнание Красной Армией немцев из Польши. Послу в Лондоне И.М. Майскому было поручено вступить с поляками в контакт. Результатом таких встреч в июле 1941 года стал проект советско-польского соглашения (выработанный при посредничестве министра иностранных дел Великобритании Э. Идена).

Помимо констатации того, что советско-германский договор 1939 года утратил силу, что между Польшей и Советским Союзом восстанавливаются дипотношения и впредь обе страны обязуются сражаться с гитлеровской Германией совместно, (для чего в СССР формируются польские военные соединения), поляки (т.е. англичане и поляки) настаивали на признании Польши в границах Рижского договора 1921 года, а также на освобождении всех задержанных в СССР польских граждан.

Проект обсуждался на встрече Криппса со Сталиным и 26 июля. По предложению последнего был уточнён порядок взаимодействия будущих польских частей и Красной Армии. Также после содержательного обсуждения было принято (в виде отдельного протокола) следующее положение: «Советское Правительство предоставляет амнистию всем польским гражданам, содержащимся ныне в заключении на советской территории в качестве ли военнопленных или на других достаточных основаниях, со времени восстановления дипломатических сношений».

В таком виде соглашение было подписано 30 июля.

Самый острый вопрос — о будущей границе СССР и Польши — Сталин обошёл. Было ясно, что тут у лондонских поляков рычагов давления на Москву нет. Однако Криппс предоставил Сталину тест меморандума, который Иден собирался направить Сикорскому, в котором говорилось: «В силу англо-польского Соглашения от августа 1939 года правительство Его Величества не вступало ни в какие обязательства перед Советским Союзом, касающиеся советско-польских отношений, и что, как уже заявлено премьер-министром, правительство Его Величества не предполагает признать какие-либо территориальные перемены, происшедшие в течение войны, разве только они произошли с добровольного согласия заинтересованных сторон».

Таким образом, летом и осенью британская позиция в отношении СССР выглядела так:

1) всемерная моральная поддержка борьбы СССР с Германией,

2) продажа вооружения и стратегических материалов в меру экономических и военных возможностей (как писал Сталину Черчилль: «поскольку это позволят время, географические условия и наши растущие ресурсы»),

3) отказ от реального боевого сотрудничества в какой бы то ни было форме,

4) фактическая поддержка территориальных претензий к Советскому Союзу со стороны Польши и непризнание прибалтийских республик в качестве советских с учётом того, что территориальные изменения на западной границе СССР 1939-1940 годов были закреплены в советской конституции.

Довольно неоднозначная почва для стратегического сотрудничества …

Почитать все "Заметки на полях издания «Сталин. Труды»" вы можете по тегу «#Заметки на полях»