О ЧЁРСТВОСТИ

М.М. КИРИЛЛОВ

             

Очерк

Не помню, когда и где это было, но было.

В урологическом отделении одной из городских больниц, где мне мастерски раздробили и удалили крупный камень в мочеточнике. Учитывая мои почти 87 лет, это было непросто. Но уже в палате благополучие сменилось тяжёлым гипертоническим кризом и приступом сердечной астмы. Тут же меня перевели в реанимационное отделение больницы, где за 40 минут и астму, и криз полностью устранили. Анестезиологи отделения выполнили это блестяще, но всё-таки оставили меня у себя.

Всё было хорошо. Артериальное давление, которое мне регулярно автоматически определялось, оставалось нормальным, как и уровень сахара в крови.

Наверное, всё было бы и дальше благополучно, но меня в ужин почему-то забыли покормить. Но может быть, так было нужно? Всё по-прежнему оставалось нормальным, но когда прошло уже более 30 часов после моего последнего приёма пищи, я стал волноваться. И действительно, после двух очистительных клизм – вечерней, накануне операции, и утренней, после тяжёлой операции под перидуральным наркозом, выполненным безупречно, и купирования гипертонического криза, лечение голодом, учитывая , что я диабетик и успел перед операцией принять обычную для меня утреннюю дозу сахароснижающих препаратов,

мне естественно показалось неоправданно опасным. Мне показалось возможным развитие гипогликемии, учитывая диабет и всё пережитое. Воду я пил.

Стояла уже глубокая ночь. Я обратился к подошедшей санитарочке с просьбй найти мне кусочек хлеба, добавив, что я профессор, больной диабетом. Она ответила по простоте душевной, что для неё я не профессор, а дедуля и что со мной всё в порядке, и ушла.

В ночной тишине по коридору, мимо меня, периодически проходили дежурные сотрудники отделения, скорее всего. медсёстры и санитарки. Ходили бесшумно, словно скользили. Я стал последовательно обращаться к ним с единственной просьбой дать мне кусок хлеба, напоминая, что я профессор, болен диабетом и боюсь гипогликемии. Их было, наверное, человек десять. Как правило, они спешили, в отделении было немало больных, а значит, и работы. Я понимал, что это занятые делом люди.

Чаще они не отвечали на мои просьбы и не обращали на меня никакого внимания. Подумаешь, какой-то чудак ночью хлеба попросил. Иногда отвечали, что они «сахар не вводят, они его лишь измеряют». Или успокаивали меня, не выслушав, говоря, что у меня, «дедули», всё в порядке, и сахар 5.0, и - проходили мимо. Я же просил только куска хлеба, так как ничего не ел уже 34 часа. Только однажды какая-то худенькая медсестра, услышав, может быть, уже повторно мою просьбу дать хлеба, словно запнувшись за что-то, наконец, услышала меня, и возможно подумав, что кусок хлеба ещё никогда не нарушал правил реанимации, через 15 минут прислала мне ту самую, уже знакомую мне, санитарку Дашу с куском хлеба.

Это был засохший обломок белого батона 3-5 дневной давности, найденный ею где-то в какой-то тумбочке. Это было счастье! Мне уже не грозила гипогликемия. И, во-вторых, я почувствовал себя уже не в глухом лесу, а среди людей.

Уже когда светало, появился усталый грузный дежурный врач. В это время я уже поел хлеба своим беспротезным ртом и был уверен, что гипогликемия мне уже точно не грозит. Хлеб это тот же «медленный» сахар. Я спросил доктора, есть ли в отделении ампулы с глюкозой. Почему-то раньше я об этом не подумал. Ведь даже у самого захудалого войскового врача в медицинской сумке должна быть глюкоза. Врач был не уверен, но обещал поискать. Через 15 минут я пил уже не воду, а сладкий раствор. Доктор больше не пришёл. У него было много дел: дежурство подходило к концу.

Утром всё в отделении зашевелилось: мыли больных, шкафчики, выносили мусор. Наконец, спустя 48 часов голодания (не считая куска хлеба, который я доел до последней корочки), я с удовольствием съел целую тарелку принесенной перловой каши. И мне стало только лучше. Дело оказалось проще: меня просто забыли покормить в ужин.

Вскоре меня уже готовили к переводу в лечебное отделение.

Санитарочка Даша оказалась молоденькой, очень милой девчушкой. Я её поблагодарил за принесённый ею мне кусок хлеба.

Её воспитание оказалось на порядок выше условностей принятых лечебных и диагностических стандартов реаниматологии, в частности, отличалось нормальным вниманием к старому больному человеку. Больной человек оказался для неё выше понятия «пациент». Так, наверное, её мама воспитала. Фамилия её была какая-то простая. А я для неё так и остался «дедулей». И, правда, у меня же было четверо внуков.

Конечно, я тяжело пережил эту ночь. Кто-то позже спросил меня: «Вас обидели?» «Да нет», - ответил я. Правильнее сказать, «обидело». Обидела коллективная чёрствость медперсонала, во всех остальных отношениях, может быть, даже замечательного. Я пятьдесят лет преподаю терапию в ВУЗах страны, работал в Афганистане в войну и в госпиталях Армении после известного землетрясения. Видел много горя.

Неподготовленность специалистов видел, но чёрствого отношения к больным и раненым не видел никогда. Я старый советский врач. Что-то меняется в людях в наше безжалостное время, и это никак нельзя объяснить особенностями врачебной специальности и занятостью людей. Мы забываем, что мы вышли из Чехова. Если забудем, конец придёт отечественной медицине.

Уже пятнадцать лет тому назад я писал: «Врачи и сами больные ходят теперь в наручниках «экономически выгодных» стандартов, вытесняющих клиническое мышление, достижения отечественной медицинской школы. Больной человек со свойственной ему индивидуальностью перестаёт быть основой клиники. Скоро он должен будет лечить себя сам. Великие учителя – Мудров, Пирогов, Боткин, Захарьин, Бурденко, врачи-фронтовики – превращаются в бессмысленные памятники с острова Пасхи. Случайные люди занимают места главных врачей, ректоров Университетов, министров, депутатов, толпами осаждают злачные места».

Черствеет хлеб, черствеют и люди. В наши дни к этому добавилась мизерная оплата труда медицинских работников, вынужденных работать на двух, а то и трёх работах. Врачи перестали читать. Их усовершенствование стало формальным. Устают и подчас мечтают только выспаться. Многие от бескормицы покидают медицину и ухолят в бизнес. Это особенно характерно для поликлиник малых городов. Как случилось, что за последние 30 лет с развитием капитализма в стране, капитализм стал загнивать, и в «высоко демократичном» буржуазном обществе и медикам, и больным жить стало хуже? Но зато тезис «Можете жаловаться», как в том фильме «Выборгская сторона», звучит всё чаще. Жаловаться стало одним из завоеваний буржуазной демократии.

Сверху, с возрастом, всё это, как через увеличительное стекло, видно лучше, чем вблизи.

Произошедшее со мною на этом фоне, конечно, частность. Подумаешь, вовремя не обратили внимания на голодавшего. Не нарочно же. Это случайность. А вот коллективная чёрствость, невнимание к человеку – это уже не частность. Вот это-то и обидно. Через малое нужно уметь видеть большое.

А как считаете Вы?

 

От редакции.  В докладе "100 лет Великой Октябрьской социалистической революции", который мы считаем второй программой партии, мы высказались так:

«Мы, советские коммунисты, жившие и боровшиеся в советские времена, отвечая на вопрос: «что было лучше при социализме?», вспоминаем в первую очередь даже не защищенность людей от рынка, не отсутствие безработицы, не бесплатное обучение и образование, бесплатную медицину и доступное, дешевое жилье. Мы говорим, что лучше были отношения между людьми. Они были гораздо более честными, более чистыми, более справедливыми. Они были более человеческие. Мы говорили: наш завод, наш дом, наш пионерский лагерь, наша страна, наш народ. Советский народ был реально существующей общностью, а не выдумкой политических пропагандистов. Мы не кланялись в пояс господам и называли друг друга товарищами. Недаром контрреволюция в эпоху Горбачева, когда уже внутри своего лагеря они откровенно говорили о целях реставрации капитализма, на публику еще долго-долго шла под социалистическими лозунгами: строили «социализм с человеческим лицом», «восстанавливали» ленинские нормы внутрипартийной жизни, боролись за передачу власти советам от партии и пр. Ельцин, идя на выборы депутатов СССР в 1989 г., на вопрос журналистов: «Кто для Вас является идеалом человека и политика?» - без сомнений отвечал коротко: «ЛЕНИН!» Ссылаясь на ленинскую методологию НЭПа, шли к рынку и создавали опорные плацдармы будущего капитализма. Мы знаем, что экономическая политика в государстве - это не просто валовые показатели, уровень потребления, проценты роста и пр. Строятся, прежде всего, отношения между людьми в обществе. Мы знаем, что за такие человеческие отношения стоит бороться. Мы организуем и зовем к борьбе тех, кто в господа не рвется, но и в холуи не пойдет!"