Сталинград из "Русского дневника" Стейнбека

От редакции. В 1947 году два американца, писатель Стейнбек и фотограф Капа, проехали по еще не оправившейся от последствий Великой Отечественной Войны нашей стране, чтобы рассказать американцам, какой он, этот Союз Советских Социалистических Республик, что за люди там живут и как они живут всего лишь спустя 2 года после Победы. В США в этот период был разгар "маккартизма", преследования коммунистов, в мире разворачивалась "холодная война", американцы не были коммунистами и просто старались фиксировать увиденное. В списке произведений Стейнбека «Русский дневник» занимает важное место – гораздо более важное, чем принято считать. Если читать его как есть и не выискивать в нем неудачные места, то текст Стейнбека предстанет как чутко уловленный момент советской истории – каким он, собственно, и задумывался. Предлагаем кусочек об Сталинграде, а правильнее сказать о советских людях.

....Дорога, ведущая к Сталинграду, – наверное, самая разбитая в стране. От аэропорта до города было всего несколько миль, и мы быстрее и с меньшей тряской доехали бы до него по целине. Так называемая дорога представляла собой череду выбоин и огромных глубоких луж. Это была грунтовая дорога, потому недавние дожди перевели ее в категорию «пруды». В безбрежной степи, которая простиралась насколько мог видеть глаз, паслись стада коз и коров. Параллельно дороге тянулось железнодорожное полотно, вдоль которого валялись товарные вагоны и платформы, обстрелянные и покореженные во время войны. На много миль вокруг Сталинграда вся земля была завалена металлоломом, оставшимся от военных действий: сожженными танками, заржавевшими рельсами, взорванными грузовиками, обломками артиллерийских орудий. По этой территории передвигались группы, занятые сбором металла, который можно было бы переплавить и использовать на тракторном заводе в Сталинграде.

Наш автобус кидало из стороны в сторону; он подпрыгивал на ухабах так, что нам приходилось обеими руками держаться за сиденья. Казалось, эта степная дорога будет тянуться бесконечно, но вот с небольшого пригорка мы увидели внизу Сталинград и Волгу.

По окраинам города вырастали сотни новых домиков, но въехав в сам город, мы не увидели почти ничего, кроме разрушений. Сталинград тянется вдоль берега Волги полосой длиной около двадцати миль (тридцать два километра) и шириной около двух миль (около трех километров) – да и то в самой широкой части. Нам и раньше приходилось видеть разрушенные города, но большинство из них было разрушено в результате бомбардировок. Здесь был совсем другой случай. Обычно даже в разбомбленном городе некоторые стены все‑таки остаются целыми; а этот город был уничтожен ракетным и артиллерийским огнем до основания. Битва за Сталинград длилась несколько месяцев, он не раз переходил из рук в руки, и стены здесь тоже сровняли с землей. А те немногие, что остались стоять, были буквально изрешечены пулеметным огнем. Мы, конечно, слышали о невероятной мужественной и упорной обороне Сталинграда, но только здесь, при виде этого уничтоженного города, нам пришла в голову мысль, что, когда город подвергается нападению, а его дома разрушаются, то руины могут служить хорошим укрытием для защищающей город армии. Каждый дом превращается в бункер, щель или пост, из которых обороняющих твердыню людей выбить практически невозможно. Здесь, в этих страшных руинах, произошел один из решительных переломов войны. Когда после нескольких месяцев осады, атак и контратак немецкая армия в конце концов была окружена и захвачена в плен, даже самые твердолобые вояки в глубине души почувствовали, что война проиграна.

На центральной площади лежали развалины того, что раньше было большим универмагом. Он стал последним опорным пунктом окруженных фашистов. Именно здесь попал в плен фон Паулюс, именно здесь стало ясно, что осада завершилась.

На противоположной стороне улицы находилась отремонтированная гостиница «Интурист», где нам предстояло остановиться. Нам дали две большие комнаты, окна которых выходили на груды обломков, битого кирпича, бетона и пыли – бывшей штукатурки. Среди руин росли странные темные сорняки, которые всегда появляются в местах разрушений. Мы все больше и больше поражались масштабу разрушений. Что самое удивительное – эти руины не пустовали. Под завалами находились подвалы и щели, в которых жило множество людей. До войны Сталинград был большим городом с многоквартирными домами, а теперь их не стало, за исключением новых домов на окраинах. Но ведь люди должны были где‑то жить – вот они и жили в подвалах домов, в которых раньше были их квартиры. Так, из окон нашей комнаты мы наблюдали, как из‑за большой груды обломков неожиданно появлялась девушка, на бегу в последний раз проводившая по волосам расческой. Опрятно и чисто одетая, она пробиралась через сорняки, направляясь на работу. Как это удавалось женщинам, мы не понимали, но они, живя под землей, ухитрялись опрятно выглядеть и сохранять гордость и женственность. Хозяйки выходили из своих укрытий в белых платочках и с корзинками в руках шли на рынок. Все это казалось странным и героическим шаржем на современную жизнь.

Но видели мы и одно ужасное исключение. Перед гостиницей, прямо под нашими окнами, была небольшая помойка, куда выбрасывали корки от дынь, кости, картофельную кожуру и прочее. В нескольких ярдах от этой помойки виднелся небольшой холмик с дырой, похожей на вход в норку суслика. И каждый день рано утром из этой норы выползала девочка. У нее были длинные босые ноги, тонкие жилистые руки и спутанные грязные волосы. Из‑за многолетнего слоя грязи она стала темно‑коричневой. Но когда эта девочка поднимала голову… У нее было самое красивое лицо из всех, которые мы когда‑либо видели. Глаза у нее были хитрые, как у лисы, какие‑то нечеловеческие, но она совершенно не напоминала слабоумную, у нее было лицо вполне нормального человека. В кошмаре сражений за город с ней что‑то произошло, и она нашла покой в забытьи. Сидя на корточках, она подъедала арбузные корки и обсасывала кости из чужих супов. Часа за два пребывания на помойке она наедалась, а потом шла в сорняки, ложилась и засыпала на солнце. У нее было удивительно красивое лицо, а на своих длинных ногах она двигалась с грацией дикого животного. Люди из подвалов разговаривали с ней редко. Но однажды утром я увидел, как женщина, появившаяся из другой норы, дала девочке полбуханки хлеба. Та почти зарычала, схватила хлеб и прижала к груди. Словно полубезумная собака, девочка глядела на женщину, которая дала ей хлеб, и с подозрением косилась на нее до тех пор, пока та не ушла к себе в подвал. Потом девочка отвернулась, спрятала лицо в хлеб и как зверь стала смотреть поверх куска, водя глазами туда‑сюда.

Мы подумали о том, сколько же еще существует на свете подобных созданий, жизнь которых в двадцатом веке стала невыносимой и которые удалились не в горы, а в горные выси человеческого прошлого, в древние дебри наслаждения, боли и самосохранения. Такое лицо запомнится надолго…

Ближе к вечеру к нам зашел полковник Денченко. Он спросил, не хотим ли мы осмотреть район, где шла битва за Сталинград. Полковнику было около пятидесяти, это был человек приятной наружности с бритой головой. Он носил белый китель с ремнем, его грудь украшало множество наград. Он повозил нас по городу и показал, где удерживала позиции 21‑я армия и где ее поддерживала 62‑я армия. Он привез с собой карты военных действий, показал нам точное место, где были остановлены немцы и за которое они уже не прошли. На этой черте стоит «дом Павлова», который превратился в национальную святыню и, наверное, останется таковой в истории.

«Дом Павлова» – это жилой дом, назван он так в честь сержанта Павлова. Павлов и девять его соратников удерживали этот жилой дом пятьдесят два дня, несмотря на то что противник использовал все возможные средства, чтобы этот дом захватить. Немцы так и не взяли «дом Павлова», как не захватили они и самого Павлова. Дальше этого дома захватчики не прошли.

Полковник Денченко привез нас к реке и показал, где под крутыми берегами стояли русские и откуда их не могли выбить немцы. Повсюду лежали груды заржавевшего оружия, с которым пришли сюда фашисты. Сам полковник был родом из Киева, у него были светло‑голубые глаза, как у большинства украинцев. Ему было пятьдесят лет, а его сын погиб под Ленинградом.

Он показал нам холм, откуда начался «великий немецкий бросок». Мы увидели, что на возвышенности, где шли боевые действия, были размещены танки, а у подножия холма в несколько рядов расположилась артиллерия. Как оказалось, это группа кинодокументалистов из Москвы снимала фильм об осаде Сталинграда, пока город заново не отстроили. На реке стоял пассажирский пароход, на котором прибыли из Москвы «киношники». Здесь же, на пароходе, они и жили.

Гремлин Хмарского опять принялся за работу. Мы сказали, что хотели бы сфотографировать, как работает эта съемочная группа.

– Очень хорошо, – отреагировал Хмарский, – сегодня вечером я позвоню им и выясню, сможем ли мы получить разрешение на съемку.

Итак, мы поехали в гостиницу и как только туда зашли, услышали артиллерийские залпы. Утром, когда он позвонил, стрельба уже закончилась, и мы ее, конечно, пропустили. День за днем мы пытались сфотографировать, как снимают фильм об осаде Сталинграда, и каждый день по той или иной причине нам это не удавалось. Все это время нам мешал гремлин Хмарского.

Во второй половине дня мы вышли на площадь у реки с небольшим парком. Там, под большим каменным обелиском, стоявшим среди клумбы с красными цветами, похоронено множество защитников Сталинграда. Народу в парке было мало: одна женщина сидела на скамейке, а маленький мальчик лет пяти‑шести стоял у ограды обелиска и смотрел на цветы. Он стоял у ограды так долго, что мы попросили Хмарского поговорить с ним.

Хмарский обратился к нему по‑русски:

– Что ты здесь делаешь?

И мальчик будничным голосом ответил:

– Я к папке пришел. Я каждый вечер к нему прихожу.

Здесь не было ни пафоса, ни сентиментальности. Это была просто констатация факта. Женщина на скамейке взглянула на нас, кивнула и улыбнулась. А потом женщина с мальчиком пошли через парк обратно в разрушенный город…

Утром, когда нам в номер принесли завтрак, мы подумали, что совсем сошли с ума. Завтрак состоял из салата из помидоров, соленых огурцов, арбуза и крем‑соды. Но помешательство здесь оказалось не при чем, это просто был обычный сталинградский завтрак. Все, что нам удалось сделать, – это заменить крем‑соду чаем. А через некоторое время мы даже полюбили есть на завтрак салат из помидоров. В конце концов, что это, если не твердый томатный сок? Но к чему мы так и не привыкли – так это к крем‑соде.

Напротив нашего отеля находилась очень широкая площадь, окруженная разрушенными зданиями. На одной из уцелевших стен был закреплен репродуктор, который вещал с раннего утра до поздней ночи. Он транслировал какие‑то речи, новости, наконец, множество песен и делал это так громко, что не спасало даже натянутое на голову одеяло. Да что там – он орал так, что чуть не порвал собственную диафрагму. И как же часто нам хотелось, чтобы это случилось!

Мы решили осмотреть и сфотографировать знаменитый Сталинградский тракторный завод, потому что именно на этом заводе рабочие продолжали собирать танки под обстрелами немцев. Когда немцы подошли совсем близко, люди отложили свои инструменты и пошли защищать завод, а потом снова вернулись к работе. Господин Хмарский, мужественно сражавшийся со своими гремлинами, сказал, что попытается организовать посещение, и утром он достаточно уверенно сообщил нам, что мы сможем побывать на заводе.

Завод находится на окраине города – еще на подъезде к нему мы увидели высокие заводские трубы. Вся земля вокруг была искорежена и истерзана, а половина цехов лежала в руинах. Мы подъехали к воротам. Из них вышли двое охранников, посмотрели на фотооборудование, которое Капа привез в автобусе, вернулись назад, позвонили куда‑то по телефону. Немедленно появилось еще несколько человек охраны. Они посмотрели на фотоаппараты и опять стали куда‑то звонить. Принятое решение оказалось жестким: нам не разрешили даже вынести фототехнику из автобуса. Вскоре к нам вышли директор завода, главный инженер и полдюжины других должностных лиц. Они встретили нас очень дружелюбно – видимо, из‑за того, что мы согласились с их решением. Итак, мы могли осматривать все, но ничего не могли сфотографировать. Мы очень расстроились, потому что в каком‑то смысле этот тракторный завод был таким же позитивным символом, как и маленькие украинские хозяйства. Здесь, на заводе, который защищали его рабочие и где сейчас те же рабочие продолжали собирать трактора, можно было бы запечатлеть сам дух русской стойкости. И почему‑то именно здесь, где этот дух проявился с такой ошеломляющей силой, мы снова убедились в существовании страха перед фотоаппаратом.

Интересное началось прямо за большими заводскими воротами. Оказалось, что пока часть рабочих трудилась на сборочной линии, в кузнечном цеху и на прессах, другая группа в это время восстанавливала здания завода. Большинство из них стояло без крыш, а некоторые были разрушены полностью. То есть восстановление завода шло одновременно с работой конвейера, с которого сходили трактора. Нам показали печи, в которых переплавляли большие куски металлолома – остатки немецких танков и орудий. Мы осмотрели прокатный стан, понаблюдали за отливкой, штамповкой, шлифовкой и отделкой деталей. Мы видели конвейер, с которого сходили новые, сияющие краской и полировкой трактора. Они группировались на стоянке в ожидании поездов, которые отвезут их на поля. А среди полуразрушенных зданий продолжали работать строители, слесари, каменщики и стекольщики, восстанавливающие завод. Здесь не ждали, когда завод будет восстановлен полностью, здесь уже давали продукцию.

Мы так и не поняли, почему нам запретили фотографировать на заводе, потому что во время осмотра обнаружили, что практически все оборудование было сделано в Америке. Нам также рассказали, что и сам сборочный конвейер, и технология сборки были разработаны американскими инженерами и техниками. Разумно предположить, что эти техники знали свое дело и обладали хорошей памятью. Поэтому если бы в Америке в отношении этого завода возник какой‑то злой умысел (скажем, было решено нанести по нему бомбовый удар), то информацию о заводе можно было получить у американских специалистов. И все‑таки нам запретили фотографировать этот завод. Да на самом деле мы и не собирались его фотографировать. Нам просто хотелось заснять работающих мужчин и женщин – а большую часть работы на заводе сейчас выполняют женщины. Но в запрете лазеек не оказалось. Мы не смогли сделать ни одной фотографии. Страх перед фотоаппаратом по‑прежнему глубок и слеп.

Мы не смогли выяснить, сколько тракторов в день здесь производится, ибо это противоречило бы новому закону, по которому разглашение информации о промышленности приравнивается к разглашению военной информации и влечет за собой обвинение в государственной измене. Тем не менее мы смогли узнать данные в процентах. Точнее, нам сказали, что сейчас производство на заводе уступает довоенному всего два процента. Так что, если бы мы захотели, то смогли бы выяснить, каково было здесь производство до войны и таким образом оценить количество тракторов, которые сходят с конвейера сегодня. Это стандартные машины, выпускаются трактора только одного типа – небольшие, выносливые, способные выполнять в хозяйстве любую работу. Им не пытаются придать привлекательный вид или изящные формы, у них нет никаких дополнительных устройств. Нам сказали, что это очень надежные трактора, которые делают не для того, чтобы на них смотреть. Поскольку здесь нет никакой конкуренции, производители не соперничают друг с другом, создавая модели приятных для глаз форм. Именно здесь рабочие делали танки, несмотря на то что на цеха падали снаряды и постепенно разрушали завод. На этом заводе воплотилась в жизнь своего рода ужасная аллегория: здесь соседствовали результаты применения двух величайших талантов человечества: способности созидать и способности разрушать.

Когда Капа не может фотографировать, он погружается в траур, а здесь этот траур был особенно глубок, поскольку его глаза всюду видели контрасты, интересные точки съемки и сцены с подтекстом.

– Да двумя фотографиями, – с горечью говорил он, – я бы выразил больше, чем можно вложить в тысячи слов.

Правда, печалился Капа только до обеда, а после него почувствовал себя лучше. Еще лучше ему стало во второй половине дня, когда мы сели в катер и отправились на экскурсию по Волге. В это время года и в этих местах Волга – прекрасная, широкая, спокойная река, которая служит основной транспортной артерией территории. По ней ходят маленькие буксиры, баржи, груженные зерном и рудой, лесом и нефтью, паромы и экскурсионные кораблики. С реки можно увидеть и общую картину разрушения города.

Плыли по реке и огромные плоты, на которых были выстроены целые поселки: пять‑шесть домиков и маленькие загоны для коров, коз и кур. Эти плоты шли с далеких северных притоков Волги, где заготовляли лес. Плоты из бревен медленно двигались вниз по реке, останавливаясь в разрушенных городках и деревнях. Здесь местные власти забирали лес, необходимый им для строительства. На каждой такой остановке от плотов отделяют нужное количество бревна и буксируют их к берегу, так что плоты, перемещаясь вниз по реке, постепенно уменьшаются в размерах. Этот процесс занимает столько времени, что люди, живущие на плотах, стали создавать на них крошечные поселки.

В общем, на Волге кипела жизнь, которая напомнила нам описание Миссисипи, данное в свое время Марком Твеном. Вверх и вниз по реке сновали маленькие кораблики с колесами по бокам, а над некоторыми тяжеловесными неуклюжими судами иногда даже поднимали паруса.

Мы приблизились к одному из больших бревенчатых плотов и увидели, как женщина в небольшом загоне доит корову, а другая, за домиком, стирает в корыте белье, в то время как мужчины отвязывают от плота бревна, которые отбуксируют к берегу и пустят на восстановление Сталинграда.

Похоже, в Сталинграде гремлин господина Хмарского работал даже сверхурочно. Сначала он помешал нам в истории с киносъемками, потом – на заводе, и даже на безобидной речной экскурсии гремлин не знал покоя. Мы хотели арендовать небольшой легкий катер, на котором можно было бы двигаться быстро и легко вверх и вниз по течению, но получили вместо него нечто вроде большого крейсера русского военно‑морского флота. И весь он, за исключением экипажа, принадлежал нам! Мы хотели иметь плавсредство с небольшой осадкой, чтобы на нем можно было подходить близко к берегу, а вместо этого получили судно, которое должно было ходить исключительно по открытой воде, ибо у него была слишком низкая осадка. В результате мы были вынуждены осторожно маневрировать среди маленьких лодок, напоминавших каноэ, на которых жители целыми семьями везли на рынки Сталинграда плоды своих трудов – помидоры, дыни, огурцы и неизменную капусту.

На одном рынке под Сталинградом мы увидели фотографа со старым складным фотоаппаратом с мехами. Он фотографировал сурового молодого новобранца, который неподвижно сидел перед ним на ящике. Фотограф оглядывался вокруг и вдруг увидел, что Капа фотографирует его и солдата. Он изобразил перед Каппой прекрасную профессиональную улыбку и взмахнул шляпой. Молодой же солдат даже не пошевелился и продолжал пристально смотреть перед собой.

Нас пригласили к архитектору, который возглавлял работы по планировке нового Сталинграда. Как оказалось, некоторые предлагали не восстанавливать город, а перенести его вниз или вверх по реке, поскольку расчистка территории от развалин требовала огромного труда. Было бы дешевле и легче начать с чистого листа. Но против этого были выдвинуты два аргумента: во‑первых, кажется, сохранилась большая часть канализационной системы и проложенные под землей электрические кабели; во‑вторых, существовало твердое мнение, что восстановить Сталинград надо в точности на том месте, где он стоял, по причинам чисто эмоциональным. Последние, похоже, и стали самыми важными – большой объем работ по расчистке города не шел ни в какое сравнение с силой этого чувства.

Существовало уже пять архитектурных планов восстановления города, но ни одного гипсового макета еще не было, потому что ни один из этих планов пока не утвердили. Все эти планы имели две общие черты; во‑первых, центр Сталинграда предполагалось застроить в основном общественными зданиями, по грандиозности напоминающими киевские, гигантскими монументами, огромными мраморными набережными со ступенями, спускающимися к Волге, парками и колоннадами, пирамидами и обелисками; во‑вторых, намечалось поставить огромные статуи Сталина и Ленина. Все эти планы в архитектурной мастерской были отражены в картинах, проектах и чертежах‑синьках. Это снова напомнило нам о том, что американцы и русские очень похожи. Наши народы объединяют любовь к машинам и гигантомания. Наверное, именно поэтому русских в Америке больше всего восхищают две вещи – завод Форда и Эмпайр‑Стейт‑Билдинг.

Маленький отряд архитекторов трудится не только над большими планами восстановления центра Сталинграда. Они также работают над такими «мелочами», как восстановление школ, деревень, а также проектирование крошечных частных домиков. Дело в том, что город начал застраиваться с окраин, причем здесь строят не только маленькие частные, но и большие многоквартирные дома. Застройку же центра оставили до тех времен, когда материализуются конкретные планы строительства общественных зданий.

Мы поговорили с главным архитектором о людях, которые, как мы видели, живут в землянках среди развалин. Мы спросили, почему они не строят на окраине города дома для себя.

Он понимающе улыбнулся и объяснил:

– Вы видите, что эти люди обитают в подвалах тех зданий, где они когда‑то жили. Есть две причины, по которым они категорически не хотят переезжать. Одна из них состоит в том, что им там нравится, что они всегда там жили, а люди не любят уходить из мест, к которым они привыкли, даже если эти места разрушены. Вторая причина – транспорт. У нас не хватает автобусов, нет трамваев, и если они переедут, то им придется преодолевать большие расстояния, чтобы добраться до работы и обратно до дома. Нам кажется, это создаст слишком много проблем.

– Так что же вы собираетесь делать с ними? – спросили мы.

– Когда у нас появятся для них дома, мы все‑таки их переселим, – сказал он. – Мы надеемся, что к тому времени у нас будут автобусы и трамваи, и мы разработаем схемы доставки их на работу и обратно без значительных усилий.

Пока мы разговаривали, в кабинет архитектора зашел служащий, который спросил, не хотим ли мы посмотреть на подарки, которые прислали в Сталинград люди со всего мира. Мы были уже сыты музеями по горло, но решили, что на такие подарки нужно взглянуть. Вернувшись в гостиницу, мы хотели немного отдохнуть, но едва вошли в свой номер, как в дверь постучали. Мы открыли, и в комнату вошла целая процессия мужчин, которые несли какие‑то коробки, чемоданы, портфели. Они расставили все это по номеру. Это были подарки сталинградцам. Здесь был красный бархатный щит, украшенный филигранным золотым кружевом, – подарок от короля Эфиопии. Здесь был пергаментный свиток с высокопарными словами от правительства Соединенных Штатов, подписанный Франклином Д. Рузвельтом. Нам показали металлическую мемориальную доску, которую привез Шарль де Голль, и меч, присланный городу Сталинграду английским королем. Здесь была скатерть, на которой вышиты имена тысячи пятисот женщин одного маленького английского города. Нам принесли все эти вещи в номер, потому что в Сталинграде пока еще нет музея. Нам пришлось просмотреть гигантские папки, где на всевозможнейших языках были написаны приветствия гражданам Сталинграда от разных правительств, премьер‑министров и президентов.

И охватило нас чувство глубокой печали, когда мы увидели все эти подношения от глав правительств, копию средневекового меча, копию старинного щита, несколько фраз, написанных на пергаменте, и множество высокопарных слов. Когда нас попросили написать что‑нибудь в книгу отзывов, нам просто нечего было сказать. Книга была полна таких слов, как «герои мира», «защитники цивилизации»… Эти слова и подарки были похожи на редкостно уродливые гигантские скульптуры, которые обычно ставят в ознаменование какого‑то мелкого события. А нам в эту минуту вспоминались железные лица сталеваров, работавших у мартеновских печей на тракторном заводе. Вспоминались девушки, выходящие из подземных нор и поправляющие волосы, да маленький мальчик, который каждый вечер приходит к своему отцу на братскую могилу. Это были не пустые и аллегоричные фигуры. Это были простые люди, на которых напали и которые смогли себя защитить.

Абсурдность средневекового меча и золотого щита только подчеркивали скудность воображения тех, кто их подарил. Мир награждал Сталинград фальшивыми медальками, а ему было нужно несколько бульдозеров.

Нам показали новые и восстановленные жилые дома для рабочих сталинградских заводов. Нас интересовало, сколько они зарабатывают, сколько должны платить за квартиру и еду.

Квартиры оказались маленькими, но довольно удобными – кухня, одна‑две спальни и гостиная. Чернорабочие, то есть неквалифицированные рабочие, получают сейчас пятьсот рублей в месяц, рабочие средней квалификации – тысячу, а квалифицированные рабочие – две тысячи рублей в месяц. Эти суммы, конечно, нужно сравнивать с ценами на еду и жилье. Квартплата по всему Советскому Союзу неправдоподобно мала – правда, если вам посчастливится получить квартиру. За такие квартиры, включая стоимость газа, света и воды, платят двадцать рублей в месяц, то есть один процент дохода квалифицированного рабочего и два процента дохода рабочего средней квалификации. Продукты питания, которые продаются в магазинах по карточкам, стоят очень дешево. На простую еду, которая входит в рацион обычного рабочего, то есть на хлеб, капусту, мясо и рыбу, уходит совсем немного денег. Но деликатесы, консервы и импортные продукты обходятся очень дорого, а такие изыски, как шоколад, недоступны практически никому. И в этом случае русские питаются надеждой на то, что, когда продуктов станет больше, цены на них снизятся, а когда станет больше деликатесов, они станут доступнее. Так, когда развернется производство нового маленького русского автомобиля, напоминающего немецкий «Фольксваген», он будет стоить около десяти тысяч рублей. Цена эта будет фиксированной, а машины станут продавать по мере их изготовления. Для сравнения, чтобы было понятно: корова сейчас стоит от семи до девяти тысяч рублей

[...]

Утром мы выехали очень рано – хотелось заснять строительство, которое шло на окраинах Сталинграда, сделать фотографии людей, которые строят свои новые домики из досок и штукатурки. Там появилось также несколько новых школ и детских садов, и нам очень захотелось увидеть их и сфотографировать. Мы зашли в крошечный домик, который строит заводской бухгалтер. Он сам таскал доски, сам смешивал раствор, а двое его детей играли в саду возле будущего дома. Он оказался очень приятным человеком. Пока мы фотографировали его, он продолжал строить свой дом. А потом он сделал перерыв, куда‑то отошел и принес свой домашний альбом, чтобы показать, что он не всегда был бездомным, что у него когда‑то в Сталинграде была квартира. Его альбом был похож на все альбомы в мире. Здесь были его детские и юношеские фотографии, снимки новобранца в форме, идущего в армию, снимки демобилизованного, вернувшегося из армии. Были его свадебные фотографии и фотографии его невесты в длинном белом платье. Потом появились снимки его отдыха на берегу Черного моря. Мы увидели, как он сам и его жена плавали в море, увидели его детей, увидели, как они росли. Там были и художественные открытки, которые ему посылали. В альбоме осталась вся история его жизни, все то хорошее, что с ним случилось. Все остальное отняла война.

– Как вам удалось сохранить этот альбом? – удивились мы.

Он осторожно закрыл альбом, погладил рукой обложку, под которой хранилась вся его жизнь, и сказал: – Мы очень его берегли. Он нам очень дорог.

Источник: